"Помните!"

ЛАГЕРЬ

        Было очень жарко, ведь был уже июнь месяц. Товарные вагоны так тесно были набиты людьми, что сдвинуться было невозможно, не то чтобы присесть. Люди задыхались, многие стали кричать, плакать.

Так как этап наш был предпоследний, то было много бессарабских евреев и евреев из Регат (Румынии)… Ведь я уже говорила, что перед каждым этапом бригадиры (Изя и другие), кто знал румынский язык, собирали дань у евреев, то есть евреи откупались до следующего этапа. Евреи из Румынии, конечно, были богаче, чем наши евреи, при этом их меньше грабили, и поэтому они смогли дожить до конца гетто. Поэтому в нашем предпоследнем этапе было много евреев из Румынии и Бессарабии. И это было наше спасение. Они собирали опять дань, кто давал марки, кто золото, и охрана по ходу поезда открывала двери товарных вагонов на некоторое время, и нам становилось немного легче дышать. Через некоторое время опять вагоны закрывались до следующего сбора дани.

Нам румынские евреи из Регат говорили, что Гитлер обещал: если Румыния будет воевать заодно с фашистами, то он отдаст им всю Бессарабию, Одессу и Одесскую область, но воевать они должны хорошо, и ни один еврей не должен остаться в Румынии; всех евреев Румынии нужно уничтожить.

Но Антонеску всех богатых евреев пока оставил, а бедных евреев выгонял этапами из Румынии. Но по нашим меркам бедные румынские евреи у нас считались богатыми. Поэтому они могли откупаться от этапа. Два последних этапа в основном были румынские евреи, и поэтому по ходу поезда они продолжали собирать дань и охрана периодически открывала двери товарных вагонов…

В вагонах не только ночью, но и днем было темно. По ходу поезда многим становилось плохо, они кричали, плакали и умирали, но охрана не обращала на это внимания… 

В вагонах находились живые, умирающие и мертвые люди. Поезд продолжал идти. На некоторых станциях поезд останавливался, была смена караула и другое. Я все станции не помню…

Помню только станции Мало-Сиротская, Мостовая, Лидивка, потом Доманёвка. Когда поезд прибыл на станцию Мостовая, нас всех выгрузили из вагонов. Это было днем, погода была прекрасная — солнце. Эти минуты были для нас счастьем, после душегубки, где мы находились с умирающими и мертвыми людьми.

В эту минуту мы даже забыли, что нас должны уничтожить. На улице мы находились так тесно, как в вагонах, нас окружали солдаты. Присесть и попить воды нам не давали. Потом погнали нас всех: мужчин и женщин – в ров, велели сходить по нужде, первый раз за всю дорогу. Нас со всех сторон окружала охрана.

Вдруг мы услышали издалека шум, как будто бы лай собак, мы увидели целую группу немецких солдат. Они подошли к румынским патрулям, между ними завязался разговор на повышенных тонах, мы стояли и ничего не понимали.

Румынские евреи слышали этот разговор… И они нам сказали, что немцы требуют отдать им евреев. Румынская охрана возражала: «Мы не можем не подчиняться нашему начальству». Немцы ответили: «Начальство — это мы! Немцы!..»

Среди немцев были наши немцы-колонисты в форме СС. Немцы наставили на охрану ружья и велели разойтись. Потом немцы выстроили нас в ряд и пальцем указывали на евреев, тех, которые должны были пройти на пять шагов вперед. Среди этих людей были больные молодые люди, которые еле-еле держались на ногах.

Те, которые остались стоять, были в основном здоровые молодые люди и ребята. Мы не успели опомниться, как немцы расстреляли больных людей. С нашего ряда тоже ранили двух ребят. Мы хотели им помочь, но немцы тут же их застрелили. После всего этого немцы ушли. Мы продолжали стоять. Прошло немного времени, подошла к нам наша охрана румын и погнала нас опять к нашим вагонам.

В вагонах народу становилось меньше, и нам стало немного свободней. Тех, которые умерли по ходу поезда,уже не было.

Поезд немного постоял, и мы опять поехали. Ехали всю ночь. Утром поезд остановился на станции Лидивка. Опять нас выгрузили из вагонов и переместили в бараки. Два дня мы там находились.

Одна молодая женщина из Румынии подошла ко мне и сказала: «Пойдем, я договорилась с охраной, нас сейчас выпустят за бараком, можно будет попить воды». Я сидела и двигаться не могла. Она повторяла: «Пойдем, пойдем, ведь ты молодая, сколько нам пришлось пережить, нельзя сдаваться, надо постараться выжить. Тем более румын сказал: пришел приказ, что молодых пока не убивать, а использовать их на работы, поэтому надо надеяться… Давай, вставай, и пойдем хотя бы попьем воды».

Охрана нас пропустила, и мы пошли за барак, где должна была быть вода. Там мы увидели большую лужу – это была вода… Мы ладошками поверх лужи собирали воду. Вот так мы напились. Прошло два дня, нас опять погнали к поезду, к нашим товарным вагонам. Нас загрузили, и мы снова поехали. К вечеру в вагонах люди почувствовали общее недомогание и сильный зуд, чесался живот, кисти рук, спина, ноги. Это было невыносимо…

Пожаловаться? Кому? Охране?.. Ведь они тут же пристрелят! Было очень тяжело… Так проехали всю ночь. Одна еврейка из Регат (Румынии) сказала: «Нас заразили чесоткой!» Мы, конечно, не знали: заразили ли нас специально или в бараках была инфекция, ведь находился там не только наш этап, но и другие этапы. Ведь мы были все очень грязные.

Стало светлеть, и эта женщина из Румынии сказала: «Если нас выпустят из вагонов живыми, тогда я попробую найти траву, которая поможет облегчить наши страдания». Ведь уже была вторая половина июня 1942 года. И действительно, на второй день после прибытия в Доманевку мне сказали, что эта женщина раздает траву, но я не в состоянии была встать, у меня очень болели ноги, я просто не могла подняться. Возле меня сидела женщина с сыном лет десяти. Она его послала, и он принес нам эту траву. Мне было так плохо, что я уже не помню, как он назвал эту траву, но мне стало намного легче.

Когда мы прибыли в Доманёвку, нас всех согнали в большое разбитое здание, там мы пробыли несколько дней; как всегда, нас не кормили, но разрешили, как в гетто, менять вещи на еду.

Крестьяне подходили, приносили пшенную и гороховую кашу, лепешки из гороха, какой-то суп, горячую воду и меняли на хорошие вещи. Евреи из Румынии, у кого еще что-то было, меняли вещи на еду. У советских евреев, конечно, ничего не было. Для нас было счастьем, что была вода. У меня тоже ничего не было. Ко мне подходили местные крестьяне и предлагали кашу на обмен моих туфель, которые мне достал Николай. Очень хотелось поменять эти туфли. Но я не решалась их поменять…

Так прошло несколько дней. Шли всякие слухи, говорили, что нас держат здесь потому, что копают ямы для того, чтобы расстрелять всех. Ведь нас было много. Другие говорили, что нас не расстреляют, а распределят по филиалам и используют на полевые и другие работы. Доманёвка была центром. Вокруг были филиалы лагерей смерти. Я помню филиалы: Карловка, Пятихатка, Ахмачетка, Совхоз имени Фрунзе. 

Евреям из Румынии было легче. Во-первых, они знали румынский язык, а во-вторых, у них были вещи, и они в гетто и здесь меняли их на еду.

Румынские евреи очень нас не любили. Они говорили: 

«Ах вы, жиды-коммунисты, из-за вас и мы страдаем…»

Так прошло несколько дней, все это время нас никуда не гнали, но мы каждую минуту ждали, что нас погонят к ямам… Только ночью мы, так можно сказать, немного отдыхали — что несколько часов мы будем живы. Но мы ошибались, расстреливали именно ночью. Так прошли эти несколько дней. Я продолжала натирать травой те места, где еще чесалось. На мне были эти туфли, свитер и красивое пальто, хотя было уже жарко, но все это я носила на себе, чтобы не пропало. Я хочу Вам напомнить: ведь последний раз, когда бежала из гетто, у меня был полушубок, но уже была весна, и бежать в полушубке невозможно было, сразу узнают — идет еврейка. Нужно было его бросить, но мне повезло, одна еврейка из Регат (Румынии) обменяла мою шубку на пальто и дала еще несколько марок. Я тогда убежала последний раз из гетто. Это пальто было очень красивое, черное буклированное, спереди на пуговицах, отделанное черным каракулем на воротнике, манжетах и карманах. Вот такая я была нарядная, и волос был золотистым, ведь меня тогда перекрасил Николай. Но сама я была просто страшная, очень худая, зеленая… и казалась очень маленькой, просто заморыш. При этом мне трудно было ходить. Я не надеялась, что меня оставят в живых для работ, несмотря на то, что я была подросток. Поэтому я старалась сидеть между евреями, чтобы румыны меня не заметили. Ведь они часто ходили между рядами и выглядывали больных и расстреливали. Но меня не застрелили — это Бог спасал. Я уже писала, что за все время моих страданий я стала верить в Бога несмотря на то что я была пионеркой и нас учили, что Бога нет. Вместо Бога нам дали Сталина. Но теперь, когда я столько страдала и страдаю, и были много раз моменты, что остаться в живых было невозможно… но я пока жива… Это чудо сотворяет мой спаситель, мой Бог.

Я терпела боли и голод, но то, что надето было на мне, я не меняла на еду. Напьешься воды, и меньше хочется есть, так проходили дни.

Слухи продолжали ходить: «Нас не расстреливают, ждут комиссию для отбора на работы, остальных расстреляют, сегодня ночью поведут на расстрел, потому что во всех филиалах уже достаточно евреев и рабочая сила им уже не нужна…»

Ремесленников, строителей, маляров, швей, сапожников, поваров, кузнецов и врачей собрали в группу и увели. Их оставили в Доманёвке. Последние два дня румыны ходили по рядам и собирали истощенных и больных людей, отводили… и мы слышали стрельбу. 

Ведь здание было большое. Говорили, что их всех загоняли на коруцы (подводы), расстреливали и увозили…

Настал день, когда евреев, которые остались живыми, собирали группами и угоняли… Но мы не знали, куда. Я, тоже еще живая, попала в одну из этих групп. В этой группе были Шура и ее ребенок двух с половиной лет Сёмочка. Мы сразу подружились. Нашу группу охраняли три солдата. И нас погнали из Доманёвки, но не по грейдеру, а гнали нас, назвать лесом это было нельзя, это были кустарники, деревья и кочки. Говорили, что это кратчайший путь до места назначения. Куда нас гнали, мы не знали. Шли мы долго, идти было тяжело. Потом солдаты сказали: «Привал». И мы все сели. Через некоторое время солдаты по одному человеку приказывали вставать, и его отводили в кусты, там забирали самое хорошее,что у него ещё было. С нами в основном были молодые евреи из Регат (Румынии), женщины и мужчины, у них ещё было что забрать. Солдаты заранее знали, что они будут грабить, поэтому приготовили мешки. 

Настала моя очередь. У меня очень болели ноги, но я терпела боль, старалась ходить, как все. Ведь вопрос стоял так: жизнь или смерть. Я не знала ещё, зачем нас отводят в кусты. Те, которые возвращались, молчали, только у некоторых текли слёзы… Меня завели в кусты, велели отдать всё, что я имею. Я развела руки и сказала, что у меня ничего нет. Они рассвирепели, стали бить прикладами и ругались: «Футуз паштыля ши бесерека круче мыты». Потом начали меня обыскивать; когда поняли, что у меня действительно ничего нет, стали раздевать меня. Сняли пальто, беретик, свитер и мои туфли на шнурках. Все вещи почти были новые. Ещё раз ударили в спину и по голове, велели идти на место. Мне было очень больно от ударов… Но когда они меня раздели, мне стало так легко. Ведь был уже июль месяц, было очень жарко, а я все эти вещи носила на себе, боялась их потерять. Вот так я осталась совсем раздетая.

Настала очередь и для Шуры. Шура встала, Сёмочка прижался к ней и начал плакать, тогда один солдат сказал что-то, и её отпустили.

Когда они всех обобрали, они велели нам встать и снова нас погнали. Мы еще долго шли. Я уже шла в чулках, у меня так болели ноги, ведь после лечения у Николая ноги все еще продолжали болеть, а тут еще неровная дорога. Последние два километра нас гнали по грейдеру. Наконец,румыны сказали, что уже пришли. Всю дорогу румынские евреи рассказывали нам, что они говорят, что нам надо спуститься с грейдера вниз, там находился Совхоз имени Фрунзе. Мы стали спускаться. Между грейдером и совхозом стоял большой колодец с бадьей. Мы стали просить, чтобы они разрешили нам напиться воды. Солдаты разрешили. Когда мы спускались вниз с грейдера к совхозу, то румынские солдаты, которые нас сопроводили из Доманёвки, ушли… А нашу группу встретили уже несколько румынских солдат и два полицая: один украинец, другой молдаванин, этот был помягче, а украинец был просто зверь. Нас повели в старое помещение для свиней, то есть в грязные свинарники. Закрыли и ушли, ничего не сказали.

Опять мы стояли так же тесно, как в товарных вагонах поезда. Шло время, за нами никто не приходил. Нам казалось, что мы там стояли уже вечность. Это было страшнее смерти…

Говорить о нашем состоянии я не буду. Мы поняли, что нас уже не выпустят и мы медленно будем умирать… Ведь недаром в Доманёвке шли слухи, что им рабочая сила уже не нужна, ее и так много…

Лучше бы нас расстреляли. Мы стояли с Шурой, очень близко прижавшись друг к другу, а между нами был Сёмочка. Семочка стал сильно плакать… Но что мы могли сделать? У Шуры еще был ребенок совсем маленький, но он зимой, когда ее гнали, умер… Семочка продолжал уже не плакать, а кричать, потом замолчал, мы думали, что он тоже умер, даже кто-то сказал: «Все — это начало». Но одна одесситка, когда нам разрешили попить воды из колодца, сумела набрать воды. Она крикнула: «У меня есть вода! Может, он еще живой..?» Но как передать, ведь свет проникал к нам только сквозь щели. Поэтому из рук в руки стали передавать воду. Когда Шура получила воду, она стала понемножку лить воду на головку и умывать его личико, я его держала и легонько била по щекам.

Слава Богу, он очнулся и оказался живой, закричал. Я его держала, а Шура по капелькам вливала ему в рот воды. Семочка выжил. Он 1939 года рождения. Жив, у него взрослые сыновья, есть внуки. Сейчас они с русской женой Ритой живут в Германии. Моя Шура в 1980 году все же погибла — выпала из такси… Вот такая смерть…

Совхоз имени Фрунзе, как я уже говорила, один из филиалов Доманёвки, лагеря смерти евреев, находился в восьми километрах от Доманёвки. Совхоз — это большое село. Там в своих хатах с большими огородами и фруктовыми деревьями жили крестьяне со своими семьями, которые работали в этом совхозе при советской власти.

Совхоз был небедный. Когда вошли фашисты, совхоз продолжал функционировать. Крестьяне как работали при советской власти, так и продолжали работать. Поля были засеяны всеми видами зерновых и овощных культур. На ферме были свинарники и коровник.

И так нас продержали двое суток, никто к нам не приходил. На третьи сутки нас выпустили… Но в этот раз все остались живы. Нас разместили в амбары. Потом узники сказали, что они так проверяют вновь прибывших — годен ли он к работе… 

В совхозе было несколько амбаров, где жили евреи из Румынии. Полицай сказал, какой должен быть у нас порядок. «Мы выбрали для вашей группы бригадира. Он будет следить за порядком, должен будет отвечать за каждого из вас. Если кто-либо нарушит приказ или не подчинится какому-либо приказу, то вы и он, который отвечает за вас, будете наказаны, получите 25 розг или будете расстреляны. Так что у нас дисциплина очень строгая. Вы молодые, и вас оставили жить для того, чтобы вы работали, так что работайте!» Полицай ушел. Наш бригадир остался. Он нас всех переписал и сказал: «Не думайте, что я хотел быть бригадиром, но нужно подчиняться, а иначе… Так, пожалуйста, слушайтесь и работайте для того, чтобы нас не наказывали. Они не шутят и за это время, что лагерь существует, многих расстреляли, а многие были избиты, кто не мог выдержать побоев и падали, были тоже расстреляны… Так что если придется получить 25 розг, вы не кричите, не стоните… терпите, иначе смерть. Не будете кричать — они могут дать меньше розг. Я тоже недавно прибыл сюда». Мы тогда от бригадира узнали, что этот лагерь смерти существует давно. «Меня первый раз назначили бригадиром. Мне, как и вам, страшно… Поэтому надо стараться беречь друг друга. Подъем в 5 утра, на завтра погонят в поле копать картошку, это по-украински «окучивать». Дадут норму, и мы ее должны выполнить хорошо, а иначе вы знаете, что будет..»

Крестьяне тоже работали на поле, окучивали картошку, но они приходили на работу в 7 часов утра, им норму не давали, и они могли брать с собой еду. Нас же не кормили. Когда им хотелось, они могли есть и отдыхать. 

Нам же во все время работы разрешалось два раза в день отдыхать по пять минут. Воду привозил на поле водовоз крестьянам. Крестьяне напьются воды, наберут кувшины, и, если остается вода, водовоз дает нам по нескольку глотков попить. Но не всегда оставалась вода. А то приезжал вредный водовоз, и, даже если оставалась вода, он не давал и уезжал. Брать с собой что-либо не разрешалось.

Ведь был июль месяц, жара, открытое поле, надо было выполнить норму, а отдохнуть не давали, нас не кормили, многие не выдерживали, просто падали. В нашей группе несколько человек умерло, и после побоев не могли уже работать, их расстреливали… Я тоже два раза была избита. Но когда меня били, я не кричала. Зубами закусывала руку и терпела… Мне очень хотелось жить. И всегда мой Спаситель, мой Бог был со мной. Нас посылали на разные полевые работы: прополка кукурузы, подсолнухов. Мы собирали помидоры и укладывали в ящики, собирали арбузы. Иногда нам удавалось поесть помидоров и даже арбузов. Мы собирали копны и складывали их в скирды, убирали улицы совхоза, ухаживали за свиньями, пасли скотину. Осенью нас гнали на ферму.

В амбарах мы теребили кукурузу и насыпали в мешки; когда мешок был полный, мы должны были по узенькой лестнице без перил этот мешок поднять наверх и высыпать для сушки. Если не сможешь поднять мешок для сушки и он рассыплется, а ты упадешь, то получишь 25 розг. Мы, конечно, друг другу помогали класть мешок на спину. Это уже был конец 1942 года.

Кончились полевые работы. Настала зима. Нас гоняли на грейдер строить дорогу в Одессу. В ноябре было уже холодно. Нам давали норму, и мы, как всегда, должны были ее выполнить; нам выдавали лом, лопаты и другие инструменты.

Я была совсем раздета, босиком, все, что на мне было надето, за лето превратилось в лохмотья… И в таком состоянии зимой я должна была строить дорогу в мою Одессу. Грейдер был уже покрыт льдом. Я сняла свои рваные чулки, вложила в них солому и обмотала стопы. Так мы с Шурой работали, а Семочка оставался в лагере.

Вот теперь я это пишу и не могу себе представить, что все это могло быть… Но это все же со мной было. В таких условиях мы не простывали. Умирали, да, но не болели. Даже люди с больным сердцем выздоравливали.

Евреи из Регат были лучше одеты, они тоже работали, но наши евреи, несмотря на то что были в худших условиях, держались.

И все же Бог мне не дал погибнуть от холода. Мне опять повезло. Когда мы работали летом в поле, копали картошку, я уже говорила, что с нами рядом работали местные крестьяне. Одна крестьянка ко мне хорошо относилась, жалела, иногда давала что-то поесть и попить воды. У нее сын погиб на фронте. Я старалась ее отблагодарить: когда получалось, я пробиралась к ней потихоньку и помогала ей в огороде. В хату я не заходила, ведь я была грязная и вшивая. Нам запрещалось ходить к крестьянам домой. Нас жестоко наказывали. Могли даже застрелить. Но мы уже так привыкли к опасности, к риску, что иногда нарушали законы… Звали ее тетя Паша. Тетя Паша знала, что я хожу босиком и почти совсем раздетая и что нас гоняют в грейдер. Как-то тетя Паша зашла к нам в барак и принесла мне много тряпок, веревку, старые мужские калоши и мешок, правда, он был в некоторых местах рваный, а еще она мне потом дала иголку. Ниток даже у нее не было, поэтому тетя Паша принесла мне еще простой старый чулок, но голенища были целые…Она мне показала, как мне из этого рваного чулка развязывать нитки. Я этими нитками зашила дырки рваного мешка. Для головы уже было вырезано отверстие. 

Какое счастье! Я не знала, как отблагодарить тетю Пашу. Я просто была счастлива..! А тетя Паша смотрела на меня, и у нее просто текли слезы. Я наматывала на ноги тряпки, надевала калоши и завязывала веревкой, чтобы они не сваливались с ног. Ведь они были большие, мужские. Как говорят: «Не было гроша, а вдруг алтын». Мне Шура еще принесла старый ватник, который крестьяне выбросили. Боже, я была одета. Я не замерзну… Ноги, можно сказать, были в тепле, поверх моих лохмотьев я надевала мешок и ватник, а из тряпок, которые мне принесла тетя Паша, я выбрала большую тряпку, сложила ее вдвое, и у меня был большой цветной платок на голову. 

Вы понимаете, что это значило для меня, что если нас не расстреляют, то я смогу прожить зиму и не замерзнуть. Только вши не давали покоя. В свободное время, когда было еще светло, мы сидели и давили вшей.

Мы были грязные и вшивые и не знали, когда нас расстреляют…

Слухи шли разные… Нашу группу продолжали гонять на грейдер, строить дорогу в Одессу. Всегда с нами был надсмотрщик. Охраняли нас по очереди: полицаи, бригадир, дядя Ваня и солдаты…

Но когда дежурил дядя Ваня или полицай-молдаванин, то было легче. Они не следили так за нормой и давали нам отдыхать. Раньше отпускали… Дядя Ваня нас жалел. Вот, например, зная, что мы голодаем, он летом, когда мы копали второй раз картошку, учил нас рукой накапывать одну или две картошки с куста. Он говорил: «И вы соберете немного картошки для еды, и куст будет расти. Только надо быть очень осторожным. Ведь периодически на лошади объезжает поля объездчик, следит. Увидит — вам не поздоровится и мне попадет». Так все узники стали делать, как учил нас дядя Ваня. 

У Шуры был махровый халат, летом, конечно, носить его было жарко, но когда она несла картошку, то она его надевала и под халатом прятала картошку.

Пекли мы эту картошку на улице возле барака, когда не было полицаев. Однажды Шура мне сказала: «Сегодня ты несешь картошку». Но так как я была почти раздета и спрятать картошку мне некуда было, я по нескольку картошек вложила в чулки, клала под мышки, прикрывала руками. И все же, на мое несчастье, объездчик увидел… Забрал у меня эти два чулка с картошкой. Я его стала просить не рассказывать плутонеру: «Пожалейте меня, ведь теперь меня убьют, я больше не буду…» Он ничего не ответил и уехал… Я пришла в барак. Шура это видела…стала стонать: «Боже, что будет? Я виновата». Можно сказать, что мы попрощались…

Нас ведь совсем не кормили. За два года, что мы с Шурой находились в лагере, два раза в лагерь привозили ячменную муку, и где-то около двух месяцев наши женщины пекли хлеб и варили затирку.

Хлеб нам давали по маленькому кубику. Кончалась мука, и переставали кормить…

Я продолжу: прошло около часа, как объездчик забрал картошку у меня, было тихо…Мы с Шурой подумали, что, может быть, все обойдется… Вдруг мы услышали голос полицая-молдаванина: «Вся группа евреев должна явиться и выстроиться вдоль здания, где жил наш хозяин плутонер». Все подчинились, выстроились. Тогда вышел плутонер с собакой и два солдата. Полицай-молдаванин переводил. Плутонер спросил: «Чья это картошка?» Все молчали, я тоже молчала… Он продолжал, стояла тишина… Тогда он сказал, что если никто не признается, то каждый пятый будет расстрелян. Тогда я вышла и сказала: «Это моя картошка». Он велел всем разойтись, я осталась. Они мне дали в руку картошку. Я была уверена, что меня расстреляют. Но подъехала коруца (подвода), и полицаймолдаванин велел мне сесть в коруцу, и мы поехали…Я не понимала, куда меня везут, мы выехали на грейдер. Он меня повез от нашего лагеря налево, а Доманёвка находилась направо. Значит, он меня вез не в Доманёвку, тогда куда? 

Мы долго ехали по дороге, я из одного чулка пыталась съесть картошку, я была такая голодная, что о смерти я просто забыла… Я ее начала есть, но мне стало связывать горло так, что я не смогла ее съесть. Потом я подумала, что если я покажу один чулок с картошкой, то они меня не будут бить; что они меня расстреляют, я уже не сомневалась. Я решила из одного чулка выбросить картошку, когда ее выбрасывала, мне так было больно, я так хочу кушать, а вынуждена выбрасывать картошку… Наконец, мы приехали. Я не знала, куда полицай меня привез… Потом мне сказали, что это префектура полиции.

Полицай велел мне сидеть, сам пошел во двор. Потом он вернулся, и мне велели идти за ним. Он меня привел в деревянный дом. Там сидели несколько солдат и один офицер. Я стояла перед ними маленькая, худая, грязная, босиком, в лохмотьях и держала в руках чулок с картошкой. Они на меня смотрели, что-то говорили и смеялись, а я ждала, что вот сейчас они поведут меня расстреливать. Мне уже было страшно… Я только думала: «Хотя бы они меня не били». Потом они сказали что-то полицаю, и он повел меня, это был длинный барак, туалет, там было несколько кабинок, полицай сказал: «Там убирают цыгане, давай с ними работай». Он ушел. Цыгане, когда меня увидели, стали причитать, это были цыгане из Румынии. Ведь их тоже уничтожали. Цыгане показали мне, чтобы я села. 

Я сказала: «Ведь мне тоже надо убирать». Одна цыганка говорила немного по-русски, она сказала: «Сиди, бедная девочка», и прибавила: «Иш цыган, иш жидан, тоц Сарака!» Они мне не дали ничего делать… Потом их и меня повезли в большую конюшню, и они там тоже сами убирались. Одна цыганка подарила мне большую цыганскую шаль и еще сказала: «Девочка, тебе повезло, что сейчас нет префекта полиции, ведь он — садист, не расстреливает, нет, а издевается до тех пор, пока жертва не умирает…»

И снова мой Спаситель, мой Бог меня спас. Цыгане остались, а полицай велел мне снова сесть в коруцу, и с этим чулком с картошкой вернулись в лагерь. Когда я зашла в барак, то все узники стали кричать: «Боже, ты жива!» Шура обняла меня, плакала и все говорила: «Господи, господи, спасибо, она жива». Узники, кто имел печеную картошку в золе, дали мне, а один узник дал мне большой кусок макухи. Шура уже больше мне не разрешала подкапывать картошку. Цыганский платок исчез, так я и не знаю, куда он пропал. 

Это я описала один из эпизодов лагерной жизни. 

Хочу рассказать еще об одном моем везении.

Я уже рассказывала, что к ремесленникам относились лучше. Когда мы прибыли в совхоз, то я как-то увидела старую развалившуюся хату. Я обратила внимание, что на улице была приставлена к стене хаты большая доска, и на ней было натянуто маленькими гвоздиками две шкуры заячьего меха, мездрой вверх. Мне это было очень знакомо, так скорняки набивали меховые изделия для того, чтобы их выпрямить, можно сказать, отгладить. Ведь отец мой был (я уже писала) скорняк, и я это видела, когда папа брал работу на дом, мы с мамой помогали папе сшивать шкурки. Я думала: в этой развалившейся хате уже никто не живет, но когда я увидела доску с мехом, решила зайти. В хате сидел мужчина лет сорока-пятидесяти и женщина, его жена.