Читать книгу
Дядя Саша подошел к Лиде и ко мне, сказал: «Девочки, у вас какая-то одежда осталась в лагере, а то у нас с женой почти ничего нет из одежды, ведь моя жена все, что можно было, продавала?» Лида ответила: «Ведь все, что было на нас, вы велели выбросить».
Я сказала: «Лида, пойдем, у меня остался мешок и рубашка черная, и если я найду Шуру, то мы что-то придумаем». Мы дядю Сашу успокоили, сказали, что постараемся переодеться и вещи ему принесем. Мы с Лидой пошли в совхоз. Я нашла Шуру с Семочкой. Они прятались, где она раньше мне говорила. Это было такое счастье! Евреи, которые сумели спрятаться, все вышли из своих нор…
Мы радовались, обнимались! Мы не верили в свою свободу! Мы не верили, что мы живы! Невозможно рассказать, ни написать, ни экранизировать… И сколько бы ни говорили, ни писали всю картину страданий людей, невозможно передать… И вот свобода! И вот мы живы!!!
Мы не верили, что это чудовище сбежало. И не только мы, но крестьяне, жители совхоза говорили: «Все страдания позади, теперь настанет счастье, мир, рай на Земле!» Да, так говорили, так вся наша страна думала и верила!!!
Несмотря на то что война еще не кончилась, но все люди нашей советской Родины верили, что Гитлер будет окончательно уничтожен. Вот-вот закончится война.
И никто, ни один человек нашей необъятной Родины не мог подумать, что появятся в нашей стране неофашисты и будут даже отмечать день рождения Гитлера. Господи, что это значит? Господи, что это значит?
Но пока мы все ликовали. Я Шуру спросила: «Что нам делать? Дядя Саша, когда нас спрятал, велел нашу одежду выбросить и дал нам все, что ты видишь на нас, и теперь просит, чтобы мы переоделись и вернули ему одежду».
Мы пошли в лагерь, я нашла свой мешок и черную рубашку. Я надела мешок, а Лиде дала рубашку. Шура нам сказала: «Вот видите, все мои вещи превратились в лохмотья, остался один махровый халат», она его надела, а у Семочки даже трусиков не было… Она завернула его тряпкой, вместо трусов, а на нем была рваная рубашечка. У Шуры нашлась еще кофточка вся в дырах, она дала ее Лиде. Вот так мы оделись и были готовы идти в Одессу, но в Одессе были еще фашисты. В лагере было много убитых, в том числе та румынская семья евреев, которая находилась с нами… Мы могли найти среди расстрелянных какие-то вещи, но мы не посмели это сделать…
Потом мы пошли к дяде Саше и вернули ему его вещи… Дядя Саша сказал нам, что останется в совхозе и по-прежнему будет работать в кузнице, потому что здесь он может заработать, приедет жена с детьми, и они смогут как-нибудь прокормиться. А в Одессе первое время просто будут голодать.
Лида сказала, что она хотела просто остаться в совхозе, постараться найти работу в совхозе, в Одессу ей пока идти некуда, квартиру забрали, там уже живут люди, вот придет время, и тогда приедет в Одессу, будет искать папу, надеется, что он с фронта придет живой, это было бы счастье.
Я подумала, что, может, мама с сестричкой тоже остались живыми… хотя чувствовала, что их уже нет… Как же мне было горько, сердце сжималось, у меня текли слезы…
Лида осталась у дяди Саши. Я пошла в совхоз. Мы еще три дня с Шурой и Семочкой находились в совхозе. Евреев, которые остались живыми, наши солдаты кормили, дали пшенную кашу, щи. Нам не верилось, что нас кормят. На третий день мы пустились в дорогу, шли по грейдеру в Одессу, зная, что пока мы дойдем до Одессы, Одесса будет наша. Мы прошли с Шурой и Семочкой 20 километров, конечно, отдыхали, ночами было холодно, но что делать. Когда мы шли по грейдеру, увидели наших узников, они сказали, что получили справки, что были в лагере у фашистов. Боже, что же нам делать? Мы ведь столько прошли с ребёнком, теперь придется вернуться назад. Шура сказала: «Надо, конечно, пойти за справками, но мы не выдержим, поэтому мы будем заходить в деревни и отдыхать, может, кто-то нас накормит, ведь уже нет фашистов, теперь нам не откажут… «Так мы и сделали, нас в деревнях хорошо встречали, мы даже на это не рассчитывали, Семочке дали рубашечку и трусики, так мы обратно вернулись в совхоз. Получили справки. Нам солдаты сказали: «Зачем вы идёте пешком, ведь по грейдеру идут машины, проголосуйте, и вас подвезут». Я сказала солдату: «Ой, спасибо, спасибо, мы раньше не догадались».
Переночевали в совхозе, а утром опять пошли в Одессу. Мы шли и голосовали, но ни одна машина не остановилась. Вечером мы вошли в деревню, крестьяне к нам относились хорошо, и иногда мы заставали наших солдат.
Как-то мы сказали хозяину, что с ребенком очень трудно идти, мы старались голосовать, но машины не останавливаются, хозяин улыбнулся и сказал: «Подождите», принёс нам две бутылки с водой и говорит: «Когда вы будете голосовать, поднимите бутылки, они подумают, что это водка, и остановятся». Так мы и сделали. Обычно в машинах кузова были набиты солдатами, а тут нам повезло: машина остановилась, и мы сели, кузов был пустой, только мы боялись, что он спросит бутылки, но он поехал, и когда нас высадил, ничего не спросил, видимо, он понял по нашему виду, кто мы. Так мы добрались до Одессы, и оказалось, что ещё бои, Одесса ещё не освобождена. Когда нас шофёр высадил, мы оказались среди солдат. У Одессы стояла в/ч 15938 – 3261, сортировочный эвакогоспиталь 3-го Украинского фронта. Я не знаю, ведь я столько шла, а тут что-то со мной случилось, я не могла стоять на ногах, хотела сесть, но упала, не помню, что было дальше…
Опомнилась, когда меня на носилках положили в машину… Была я одна, Шуры и Сёмочки возле меня не было. Врачи мне старались помочь, я их спрашивала: что со мной? Ведь столько пришлось выдержать и дойти до Одессы, а тут я упала… Они мне ответили: «У тебя в тяжёлой форме дистрофия, и тебя нужно обследовать… И то, что тебе пришлось пережить, и ты не сдалась. Это сильное желание жить. Весь организм, и твоя нервная система собралась в кулак, и не сдалась, ну а теперь ты на свободе, и ты расслабилась!!! Но ничего, мы тебе поможем, подлечим, всё будет хорошо. Главное, ты жива… Конечно, все эти ужасы и страдания ты не забудешь, это нельзя забывать, но ты молодая, и вся жизнь впереди… Выйдешь замуж, родишь детей, им расскажешь всё о Великой Оте чественной войне, и о себе, и о близких тебе родных, и о миллионах людей, которые безвинно были уничтожены. Но пока идёт война, мы знаем, что Победа будет за нами!!! Осталось ещё немножко, ещё чуть-чуть, и наступит Рай, да, Рай на земле. Победив фашистов, наш народ Советского Союза и люди всей Земли сплотятся вместе, и мы будем жить счастливо. Люди всей Земли не допустят фашизма… Наши войска освободили Одессу 10 апреля 1944 года.
В эвакогоспитале ко мне относились очень хорошо, лечили и давали понемножку есть. Хлеб я не получала, так как на довольствие не могли меня поставить, ведь я не была зачислена в состав штата эвакогоспиталя.
Я очень волновалась, не зная, где Шура и Семочка, точный адрес Шуры в Одессе я не помнила. Я только знала, что она жила в новых домах на улице Чкалова (Большая Арнаутская), угол Белинского. Ходить и искать по этим домам для меня было ещё очень тяжело… Я не знала, что делать. Я надеялась, что если я не смогу её найти, то, наверно, она сама найдёт меня, ведь я ей сказала точный адрес: ул. Свердлова (Канатная), д. 75, кв. 18, я там родилась и жила с родными и сестричкой, пока 17 октября 1941 года нас не выгнали фашисты из наших квартир.
Я решила встретиться с Аней Долговой и её мамой, мне очень хотелось,чтобы они узнали, что я жива. Несмотря на запрет врачей я крадучись надела халат медсестры и ближе к вечеру сумела уйти из госпиталя. Когда я пришла к Анне, мать схватилась за сердце и плача кричала: «Господи, господи! Ведь она жива! Она жива!» И много раз повторяла: жива, жива! Потом они увидели на мне медицинский халат и удивились: «Что это?» Я им всё рассказала о себе… Анина мама велела мне снять мешок и сказала: «Я его сожгу». Она меня искупала и дала мне надеть Анину юбку и кофту, подарила ещё мне тапочки на резиновой подошве. Кушать я не хотела, только попросила кусочек хлеба… ведь я его эти годы не ела… Мы ещё немного поговорили. Я завернула в газету халат и, можно сказать, впервые за много лет почувствовала себя человеком! Аня Долгова жила в одном доме с Бетей и Лилей, и мы почти всегда были вместе. Лиля и Бетя эвакуировались, а Аня — русская, и её мама, сколько могла, помогала евреям. При фашистах Аня училась в Одессе в медицинском училище и окончила его, стала фельдшером. Отец Ани погиб на фронте. После освобождения Одессы фашисты решили снова взять Одессу, они буквально озверели. Ведь Гитлер обещал Антонеску отдать Бессарабию, Одессу, всю Одесскую область румынам, но они должны были воевать, быть преданными Гитлеру и ни один еврей не должен был остаться в Румынии живым. Но Антонеску всех богатых евреев оставил в Румынии, бедных евреев и цыган выгнал на Украину. Но румынские бедные евреи, по сравнению с нашими, считались богатыми. Шли бои, Одессу снова бомбили, всё время приходилось с поля боя принимать раненых солдат. По 8 – 10 суток весь медперсонал эвакогоспиталя не выходя спасал раненых солдат.
Мне уже стало легче, мне сестричка сказала, что мне делают лекарство для успокоения нервной системы, ногам тоже стало легче, и как только я немножко окрепла, я стала работать наравне со всеми.
Эвакогоспиталь стоял в здании бывшего сельскохозяйственного института на улице Чижикова, а мой дом, где я жила с родными, находился на улице Свердлова (Канатная), угол Чижикова, д. 75, кв. 18, недалеко от эвакогоспиталя.
Пол большого вестибюля эвакогоспиталя был полностью занят носилками с ранеными солдатами. Сначала каждого солдата регистрировали, потом сразу кого на операцию, других, кто в состоянии был, стригли, купали, одевали в чистое бельё, и двое на носилках поднимали на второй, третий этаж, конечно, было тяжело, притом ведь солдат раненый; но зная, что это наши солдаты и мы им помогаем, я не чувствовала, что мне тяжело, и носили мы их с осторожностью, делали перевязки, и в палату. А уже потом отправляли по госпиталям в тыл. У нас при регистрации солдат иногда возникали сложности, много было солдат разных национальностей, которые плохо знали или вообще не знали русский язык. У некоторых национальностей не было отчества, подходишь регистрировать, он кричит, гонит тебя: «Моя твоя не понимает!» Приходилось долго на коленях у носилок стоять уговаривать, а он ведь раненый, жалко, иногда не уговоришь… Думаешь, подойду попозже… Ведь раненых много… А когда возвращаешься, подходишь к нему, а он мертв, а я в ужасе, так и не знаешь, кто он.
Целыми сутками приносили раненых с поля боя, и так по 10 суток весь медперсонал работал в госпитале. Иногда не хватало места в вестибюле, тогда раненые лежали во дворе. Когда же наступало затишье, мы это время использовали: скручивали стираные бинты, подготавливали для прибытия следующих раненых, так как бинтов новых было очень мало, чистили стираное бельё солдат от гнид для того, чтобы снова надеть новым прибывшим раненым солдатам. Всё это было ещё в Одессе. Но как ни старались фашисты и бандит Антонеску, но мою родную Одессу им никогда не занять!
Я ещё хочу рассказать: когда немцы отступали из Одессы, они заминировали вокзал и городской Театр оперы и балета, и многое другое. Вокзал был взорван. А городской театр, говорили, спас один пожилой одессит. Я, конечно, не знаю, кто его спас! Но мой любимый городской театр по сей день здравствует!!!
После взятия нашими войсками 3-го Украинского фронта Одессы у центрального входа в театр висела большая медаль, висела она очень долго. Вокзал заново отстроили, и по сей день стоит! Наш городской театр строил тот же архитектор, что и в Вене! Эти два театра считались лучшими в мире.
После взятия Одессы висели большие плакаты, где было написано, что в Одессе было уничтожено фашистами 200100 евреев, но было уничтожено намного больше, ведь бессарабских и румынских евреев не учитывали. Живых осталось в Одессе около 300 человек.
Я подала заявление: прошу зачислить меня добровольно в состав в/ч 15938 сортировочного эвакогоспиталя № 3261 3-го Украинского фронта. Ведь в Одессе у меня никого из родных не осталось в живых, кто погиб на фронте, кто был уничтожен фашистами. Эвакогоспиталь стал моим родным домом. А главное, я хотела помочь нашим раненым солдатам, и тем самым отблагодарить их за наше спасение. Ведь они, наши солдаты Красной Армии, освободили нас от звериного фашизма, и не только нашу Родину, весь Советский Союз, но и всю нашу землю от чумы ХХ века.
Для того чтобы приняли в сортировочный эвакогоспиталь, нужно было разрешение начальника госпиталя, но, учитывая мою биографию, начальник дал согласие.
Но нужны были соответствующие документы: паспорт, справка медкомиссии. У меня ничего не было. Паспорта у меня до Великой Отечественной войны не было. Для получения паспорта нужно иметь метрику (свидетельство о рождении). Я не знала, куда мама спрятала документы. Наверно, документы наши и метрики были при маме, но её убили вместе с моей сестричкой Адочкой 9 лет.
Для того чтобы получить паспорт, у меня никаких документов не было, была только единственная справочка, что я находилась в лагерях смерти в Доманёвском районе. С этой справкой я пошла в паспортный стол, и на основании этой справки мне выдали паспорт.
Паспорта выдавали на три года, но так как мы были в оккупации, и несмотря на то что мы находились в лагерях смерти, в неволе, паспорта нам выдавали на один год… Выходит, что нам не доверяли… Очень было больно и обидно… Но что поделаешь?
Я предоставила свой паспорт и все остальные документы в эвакогоспиталь, паспорт они оставили, а мне выдали справку, что я зачислена в в/ч 15938 в состав сортировочного эвакогоспиталя 3261 3-го Украинского фронта с 1 июля 1944 года, справка по сей день у меня есть и документы из Центрального архива Министерства обороны СССР. Наш госпиталь № 3261 входил в состав действующей армии по 9 мая 1945 года. Получив паспорт, я пошла в Кагановичский райисполком и написала заявление, что я осталась совсем одна, всех моих родных уничтожил Гитлер, прошу мне выдать ордер на квартиру моих родных и мою, где я родилась и жила с родными до 17 октября 1941 года, пока нас не выгнали фашисты… На основании этого заявления и на основании документа, что я служу в в/ч 15938 в эвакогоспитале 3261, мне выдали ордер. У нас была трёхкомнатная квартира; когда в госпитале было затишье, я приходила ночевать домой. Мне кое-что вер нули из вещей, моя мама нескольким соседям отдала на хранение очень много вещей: пианино, трюмо высокое в раме чёрного дерева, китайский фарфоровый ночник старинный, очень красивый, швейную машинку, фарфоровую посуду, шубы и многое другое. Наш диван кожаный, старинный с тумбами я нашла, но кожа была вся содрана. Я очень обрадовалась, взяла одно сиденье, сиденье было крепкое, мне, конечно, помогли, мы его принесли домой, пружины были в целости, покрывали его соломой и накрыли мешками, прибили гвоздиками, мешки мне дал сосед. Так у меня появилась постель. Мне понемногу соседи стали приносить кто что мог. В госпитале сестра-хозяйка дала подушку, одеяло, несколько простыней, вот теперь я уже богатая невеста…
Меня поставили на довольствие, стала получать 0,5 кг хлеба, но вначале мне не хватало, я почти за завтраком его весь съедала. Получила зарплату, зарплата была небольшая.
Хлеб и продукты в магазинах за деньги не продавали. Ведь была карточная система. Карточки давали норму на хлеб, на продукты работающим, а иждивенцам давали меньше. Но я карточки не получала, так как стояла на довольствии в воинской части. К нам иногда приезжала палатка с вещами, но выдавали только одну вещь и строго по списку. Меня в списке на вещи не оказалась, я решила обратиться к коменданту, комендатура находилась в нашем доме, Канатная, дом 75. Комендант очень хорошо относился ко мне, жалел. Иногда патрули — лейтенант с солдатами — обходили город (особенно ночью), заходили на хлебозавод, и им давали горячий хлеб белый, и комендант велел им носить мне хлебушка. Правда, белый хлеб, не знаю, для кого они его пекли. Ведь по карточкам отпускали чёрный хлеб-кирпичик. Поэтому, зная хорошее отношение коменданта ко мне, я обратилась к нему насчет вещей, и он возмутился, сказал: «Пойду к начальнику госпиталя, ведь как не тебе нужно дать? Говори, что тебе надо». Так как давали по одной вещи, я сказала: «Мне нужны туфельки». Комендант обратился к начальнику госпиталя, тот велел внести меня в список. Вы себе представляете? Мне продали серые парусиновые полуботиночки на шнурочках. Боже, как я радовалась!!! Вот так умел наш народ, наше поколение радоваться и всё ценить… Туфельки были на маленьком каблучке. Ведь я впервые надела на каблучке туфли. До войны я каблучок ещё не носила.
Я два раза ходила на улицу Чкалова (Большая Арнаутская), угол Белинского, к новым домам, где до войны жила Шура, надеясь их там найти. Но много домов в этом большом дворе было разбито фугасными бомбами фашистов. Я прошлась по домам, расспрашивала жильцов уцелевших домов, но никто их не знал. Единственная надежда, что Шура найдет меня…. И действительно, в июле месяце 1944 года Шура пришла в госпиталь. Слава Богу, Шура меня нашла. Я ей рассказала, что её искала, но никто не знал из жильцов ее имя и фамилию. Шура мне сказала, что когда меня унесли, то ей не разрешили пойти со мной. «Но так как я знала твой адрес, я решила, что тебя найду. Надеялась, что теперь с тобой ничего не случится… и мы встретимся! Я несколько раз приходила к тебе во двор, но мне никто ничего не сказал, и всё же я узнала, что ты служишь в госпитале, который находится в здании Сельскохозяйственного института, и вот я здесь! Теперь я тебе расскажу, что было с нами. Пришла домой, а в наш дом попала фугасная бомба, я ни одного соседа нашего дома не нашла. На улице ко мне подошла пожилая женщина, украинка, заплакала; говорит: «Вижу, что ты сберегла своё дитя, вы живы, и слава Богу, а мои два сынка погиб ли на фронте, проклятый фашист забрал моих сыновей, и теперь я одна, а ты где живешь? Шура ответила, что её дома уже нет, а муж тоже погиб на фронте. «Куда же ты пойдёшь?» Шура сказала: «Не знаю». «Ладно, пошли…»
И она привела нас к себе домой, накормила пшённой кашей, хлеба у нее тоже не было. «Вы переночуйте у меня, завтра пойдёшь искать себе квартиру. Ходи по улицам, заходи в каждый дом, может быть, найдёшь ещё какую-нибудь квартиру. Ведь квартир было очень много свободных от эвакуированных и квартир евреев, ведь всех евреев повыгоняли из Одессы, а квартиры остались. Из сёл, деревень ещё при румынах приезжали крестьяне, давали управдому и дворнику марки, и они их вселяли в свободные квартиры. Но ты походи по улицам, может быть, ещё найдёшь квартиру, конечно, хорошие квартиры уже все заняты, но ты всё равно ищи…» Утром я взяла Семочку, а баба Саша предложила оставить Семочку: что ты с ним будешь по улицам ходить!
Я так и сделала, два дня ходила по городу, везде всё было занято, на третий день на улице Чкалова (Большая Арнаутская), д. 24, нашла полуподвальную квартиру, из которой были выгнаны евреи… Окна наравне с землёй, но уютная, чистая, с мебелью, вход в парадную и вниз три ступеньки, коридор, большая комната 20 кв. метров, два окна и большая кухня 16 кв. метров с окном, светлая, солнечная. Мы поселились, получили уже ордер. Встретила своего двоюродного брата, живёт на углу Пушкинской и Кирова (Базарной). Они мне помогают, обещали устроить на швейную фабрику швеёй. Вот так мы встретились с Шурой, мы родные люди, и мы не одиноки. Мы вместе!!! Шура устроилась на швейную фабрику. Семочку она на первое время отдала в интернат. Но Великая Отечественная война продолжалась. Но мы нашу Родину освободили от этих гадов, от фашистов и уже вою ем на территории врагов и гоним гадов до полной Победы! Ура! Ура! Выжили! Мы победили!
9 Мая 1945 года — день Победы!!! Война закончилась!!! Это трудно, просто невозможно рассказать, что наш советский народ чувствовал. Ведь почти в каждой семье кто-нибудь был на фронте и многие семьи потеряли своих родных, близких людей….
После войны было очень нелегко. Была карточная система. Но наш советский народ верил… Если мы сумели победить фашистов — этих нелюдей, зверей, наверно, ещё не нашлось такое слово, которым их можно назвать – этих мерзавцев-фашистов, то это тяжёлое время мы переживём, и всё наше поколение наш народ были уверены, что теперь, раз мы победили и уничтожили это чудовище — Гитлера, наступит рай на нашей планете, на нашей Земле!!! Ведь хуже фашизма не может быть ничего. Так мы все думали, так говорили, так мы верили… Но нужно время, надо подождать, но не только ждать, не покладая сил трудиться для того, чтобы наш народ зажил счастливо!!! Нужно помнить и не забывать эти ужасы фашизма.
Дорогие мои, мы, жертвы фашизма, обращаемся к вам от имени живых и мёртвых. Мы должны продолжать заветы наших предков, это наши корни, а без корней ни один человек, как ни одно растение, не может существовать. Это необходимо нашему народу и следующим поколениям, тогда нас никто никогда не победит! Не забывайте страдания нашего народа в Великой Отечественной войне, никогда, никогда не забывайте, что такое фашизм, передавайте следующим поколениям, особенно сейчас, когда возрождается фашизм — эти нелюди с человеческим обличьем хотят переписать историю нашего народа.
Помните! Не забывайте! Не допускайте, никогда, ни когда на нашей земле такое чудовище, как Гитлер, как фашизм… Это необходимо для нас всех. Я это вам говорю своим сердцем, своей кровью, пережив все ужасы фашизма. Более 27 миллионов наших советских солдат всех национальностей погибли — это только на фронтах. Каждая семья в нашей Великой стране потеряла своих родных, близких людей: отца, мать, мужа, сына, дочь, брата, сестру. А сколько было угнано в Германию на рабский труд, и как они там страдали, погибали и умирали! В сёлах, где не было евреев, немцы загоняли людей в амбары и заживо их сжигали. Немцы проходили через сёла, деревни и целиком их сжигали. Боже! А сколько погибло детей?
По всей Западной и Восточной Европе, где был фашизм, погибло 6 миллионов евреев, из них в нашей стране погибло 2 миллиона. Гитлер решил, что весь еврейский и цыганский народ должен быть полностью уничтожен, а русский народ должен стать рабом. Но его планы не осуществились. 16 октября 1941 года фашисты оккупировали Одессу, и только 28 марта 1944 года мы, жертвы Холокоста, обрели свободу. Одесса была освобождена 10 апреля 1944 года. После освобождения в Одессе висели плакаты, в которых говорилось, что только в самой Одессе было уничтожено 200100 евреев. Но уничтожено было гораздо больше. Ведь бессарабские и румынские евреи были не учтены. В живых в Одессе осталось евреев около 300 человек.
Кончилась война, я вернулась в Одессу, я говорила, что была карточная система, наше поколение и следующее, думаю, тоже знают…
Но я надеюсь, что последующие поколения не будут знать фашизма, тяжелых времен в нашей стране, поэтому я решила для них рассказать, что такое карточная система — это когда на каждого работающего человека выдавали карточки на хлеб и продукты. Неработающим, иж дивенцам тоже давали, но меньше по весу. Каждый день люди приходили в магазин, у них отрывали талончик и выдавали норму хлеба на себя и на иждивенцев. В магазинах за деньги ничего нельзя было купить. Каждый имел свою пайку. Но всё же были спекулянты, которые ухитрялись доставать хлеб без карточек, они продавали за большие деньги хлеб и другие продукты. Вот что такое карточная система. Эти карточки надо было беречь, потому что если ее потеряешь или ее украдут (было много таких случаев), то целый месяц вся семья обречена на голод.
В Одессе опять начались сложности. Жителям Одессы в свои квартиры из эвакуации вернуться без вызова было нельзя. Это значит, что если у одесситов в Одессе никого не осталось, чтобы послать вызов, то одесситы не имели права на законных основаниях приехать на родину и получить свою собственную квартиру. У меня были две близкие подруги Лиля и Бетя. У Лили отец работал на железной дороге, и в первую очередь железная дорога вернулась из эвакуации в Одессу. Лиля в Махачкале работала и ещё оставалась там. А дядя Яша и тётя Рива, родители Лили, вернулись в Одессу с железной дорогой.
Когда они приехали, дядя Яша пошёл меня искать в мой дом. В доме соседи ему сказали, что я одна осталась в живых и что мои все погибли, я служу в эвакогоспитале и из Одессы с госпиталем пошла дальше. Тогда он оставил мне записку, что их дом тоже разбит на ул. Кирова и Канатной, в записке был их новый адрес. А моя подружка Бетя по сей день со своими детьми живёт в Алма-Ате, приехать на Родину в Одессу не смогла,так как она не получила вызов.
Когда кончилась война, я вернулась домой в Одессу, мне передали записку, и я пришла к дяде Яше и тёте Риве. Какая была радость встречи, мы все плакали, ведь Лилины родители ещё до войны дружили с моими родителями, у них были, кроме Лили, два сына, и оба были на фронте. Старший сын погиб, а младший Миша остался жив и пришёл домой. Дядя Яша и тётя Рива сказали: «Мы тебя не отпустим от себя, ты не будешь жить одна». Они ко мне очень хорошо относились. У них было тесно, но я жила как у себя дома. Передний флигель дома был окончательно разбит, в этом доме до войны у них были две прекрасные большие комнаты, но так как их флигель был разрушен, они в своём дворе на первом этаже нашли свободную квартиру, правда, там была одна большая комната и передняя, кухни не было. А ведь с фронта прибыл их младший сын, потом приехала Лиля из эвакуации, но они всё равно меня не отпускали от себя. Я, конечно, приходила к себе иногда домой. Потом приехали соседи из нашего дома, и пока они хлопотали, чтобы получить свою квартиру, ведь их квартира была занята жителями деревни из Одесской области, я их пустила на время в свою квартиру, нужно было помочь людям. Денег я у них не брала, хотя, конечно, они бы мне не помешали, но даже в мыслях не было так поступить. Я устроилась на работу в артели, счетоводом-кассиром. Вот так мы жили. У меня было несколько знакомых молодых людей, они просили у дяди Яши и тёти Ривы моей руки. Среди них был один парень из Польши, бежал из варшавского гетто, все родные у него погибли в варшавском гетто, он работал с дядей Яшей на железной дороге. Он говорил, что я ему очень нравлюсь и притом у нас одна судьба, и он сделает всё, чтобы я была счастлива.
После того как я обрела свободу, я не по дням, а по часам хорошела... Он мне говорил, что уедет в Польшу, из Польши уедет в Америку, ведь из Польши можно было тогда уехать в ту страну, какую тебе нужно, а у нас в Советском Союзе был железный занавес.
У меня после войны сильно болела голова, была мигрень, я ему сказала: «Зачем я вам такая нужна, ведь после всего пережитого я всё время болею»! Но он ответил, что он меня отправит в санаторий, а вообще, «когда мы приедем в Америку, там тебя поставят на ноги и ты будешь здоровая так же, как и красивая». Но я с ним не поехала. Я ждала мальчика Илью, с кем я дружила до вой ны, он был постарше меня и был пионервожатым у нас в классе. Он закончил семь классов и перешёл учиться в 8-й класс, в Артиллерийскую спецшколу.
У нас до войны были спецшколы во всех крупных городах Советского Союза: в Москве, Ленинграде, Киеве, Харькове, Одессе и др. В Одессе были спецшколы артиллерийская, лётная, морская, это значило, что, окончив 10-й класс спецшколы, ребята отправлялись учиться в военные училища по назначению. Мой мальчик, с кем я дружила, окончил 10-й класс спецшколы в 1941 году, звали его Илья Кацовский.
5 июня 1941 года Илья пригласил меня на выпускной вечер в спецшколу. Вначале была официальная часть. Замполит спецшколы выступил, поздравил их, дал напутствие своим выпускникам спецшколы — это было 5 июня 1941 года.
В это время шли уже слухи, что Германия нападёт на Советский Союз. Во дворах Одессы уже были военные репетиции. Все жильцы домов Одессы должны были выходить во двор, и инспектора учили жильцов, как надевать противогаз, как раненым делать перевязки, как на носилках выносить раненых из домов, в которые попали бомбы, как тушить пожары, если попадёт зажигательная бомба на крыши и чердаки, как заклеивать стекла в квартирах газетами крестДочь Ада — погибла от накрест, чтобы во врерук неофашистовмя бомбёжек не выпадали стёкла. Объявляли учебные тревоги, и жильцы домов должны были закрывать вечером ставни квартир, чтобы не падал свет на улицу во время бомбёжек. Это было ещё до войны, но многие говорили, что это очень серьёзно, а другие смеялись, говорили, что им делать нечего, и нечего людей пугать, ведь у нас заключён договор о ненападении. Сам Молотов заключал этот договор, вот так Одесса жила в сомнениях…
Я продолжу рассказ о том, как мы праздновали выпускной вечер в спецшколе у Ильи. Я уже говорила: сначала была официальная часть, открыл вечер замполит спецшколы. Он их поздравил с окончанием 10-го класса спецшколы и пожелал самого хорошего в жизни и в дальнейшей учебе. Он сказал: «Сейчас время тревожное, вы поступаете в военные училища, и надо быть дисциплинированными и строго выполнять все приказы командиров. Если нужно будет стоять по колено в воде и долго переходить через болото, ползти на пузе, всё это и другое вы должны выполнять. Желаю вам, если надо будет, всё это преодолеть и выйти с честью живыми и здоровыми!» Кончилась торжественная часть, ребята показали концертную программу. Потом начались танцы. И вдруг учебная тревога. Ребята бросились закрывать ставни… Меня охватил страх, я сказала Илье: «Вот видишь, это начало войны». Он успокаивал меня, сказал: «Это просто учения, а войны не будет, ведь у нас с Германией подписан договор о ненападении». Я немного успокоилась, и мы танцевали. Когда закончился вечер, я с Ильёй и тремя его товарищами и их девочками пошли на бульвар встречать рассвет.
9 июня 1941 года мама Ильи, по случаю окончания сыном спецшколы, устроила званый вечер. Илья пригласил своих товарищей с девочками, меня и мою подругу Лилю на этот праздник. Мы очень хорошо отпраздновали и в 10 часов вечера разошлись по домам. Проходили дни каникул, учебные тревоги продолжались, слухи шли разные, конечно, тревога в Одессе нарастала… Но по радио ничего тревожного не передавали, по-прежнему, как всегда, передавали новости, спектакли, играла хорошая музыка, пели советские песни. У нас в доме старались наши родные о войне при нас не говорить, но когда приходили к нам мамины сёстры с мужьями, слышались тихие тревожные разговоры. Вот так шло время… каникулы продолжались. Во время каникул мы с ребятами хорошо проводили время. Илья, Лиля, Бетя, мой двоюродный брат (погиб на фронте) Юзя, Лида и товарищи Ильи из спецшколы ездили в Аркадию, на Большой Фонтан, ходили на Ланжерон, катались на велосипедах на Куликовом поле, ходили в кино. Ребята уже купались, Лиля, Бетя, Илья были постарше меня. Моя мама боялась пускать меня одну на море и очень просила, чтобы я не купалась, так как вода ещё холодная, а я часто болела ангиной. Я старалась маму слушаться, обещала, что купаться не буду, и только лежала на песке, загорала, нам было хорошо и весело.
Илья 17 июня 1941 года в 18 часов должен был уехать в Ленинград поступать в Артиллерийское военно-инженерное техническое училище. А мама Ильи, пианистка, уезжала с эстрадой на гастроли, тоже 17 июня 1941 года, но в 12 часов дня, Илья с папой её провожали. Илья попросил меня, чтобы я пошла с ними; я, конечно, с удовольствием пошла, мне очень нравилась мама Ильи. И так мы проводили 17 июня 1941 года в 12 часов дня маму Ильи, а вечером 17 июня 1941 года я с подругой Лилей пошла провожать Илью. Помню, купила коробку конфет «Пьяная вишня» и букет роз. Когда мы пришли на вокзал, там уже стояли его товарищи, отец и бабушка. Отец Ильи работал заведующим постановочной частью Одесской оперетты. Когда началась война, он пошёл на фронт и погиб.
Итак, Илью мы проводили 17 июня 1941 года в 18.00 в Ленинград, и никто не мог себе представить, что уже 22 июня начнется война…
А пока ещё мирное время. Лиля должна была поступать в музыкальное училище, у неё утром 22 июня в воскресенье экзамены, и мы решили к ним готовиться у меня дома, чтобы она не была ночью одна и не заснула, а вместе учить билеты. Всю ночь мы с ней учили билеты, утром она пошла сдавать экзамены, а вечером в училище выпускники давали концерт. Как только Лиля ушла, попив горячего чая, я после ухода Лили крепко заснула. Разбудила меня мама, сказала: «Вставай, ты ведь хочешь пойти в новом платье на концерт, а воротничок ещё не готов». Конечно, я проснулась, мне очень хотелось пойти на концерт в новом платье. Мы с мамой стояли у трюмо, был солнечный день, примеряли платье, по радио играла музыка, и вдруг объявили: «Внимание, внимание! Передаём экстренное сообщение». И мы услышали голос Молотова, он сообщил: «Немцы вероломно напали на нашу Родину, на Советский Союз».
Этот голос я слышу и сейчас…
Началась Великая Отечественная война, которая принесла страшные страдания, унижения, унесла более 20 миллионов жизней.
Кончилось детство. Счастливая пора жизни… И вместо концерта… в 6 часов вечера в Одессе впервые в жизни мы услышали жуткую стрельбу (стёкла дрожали). Было очень страшно. Все соседи вышли во двор. Железные ворота нашего дома были закрыты, и нам всем казалось, что уже вошли немцы. Но это стреляли зенитки по вражеским самолётам. Одессу начали бомбить. Зажигательные бомбы попадали на крыши домов, и начинались пожары.
Мы, дети, вместе со взрослыми тушили на крышах и чердаках пожары. Жильцы нашего дома установили дежурство на крышах. Всю ночь над Одессой летали фашистские самолёты. Лучи прожекторов перекрещивались на самолетах, а зенитки вели по ним огонь. Вот так и прошли первые сутки войны. Отец скоро ушёл в народное ополчение, чтобы защищать свой любимый город Одессу. Я и сестричка остались с мамой одни.
Я говорила, что в начале этого дня в воскресенье была солнечная погода. Но после объявления войны пошёл дождь. Это, наверное, Бог помог нам тушить пожары.
И так эта кровавая война длилась с 22 июня 1941 года по 9 мая 1945 года. Ура! Ура! Война кончилась.
По окончании войны Илья, старший лейтенант, продолжал служить на Дальнем Востоке. В феврале 1946 года впервые после войны он приехал в отпуск домой к маме, она уже вернулась домой в Одессу из эвакуации. А в марте в Одессе мы поженились, я оставила квартиру, и мы уехали на Дальний Восток к месту службы мужа. Я очень хотела иметь много детей, чтобы опять создать большую семью. Но и это мне было не дано. Врачи запретили мне рожать, так как я была много раз зверски избита немцами и румынами. Но, несмотря на запрет врачей, я решила рожать. Если я не буду иметь хоть одного ребенка, одну кровинку, я не смогу жить.
И опять Бог помог! Хоть и были некоторые трудности, но врачи меня спасли… И я родила доченьку. Личико было смугленькое, а на щёчках румянец. Врачи говорили, что это чудо! Таких новорождённых детей они не видели… Я назвала свою дочурку Адочкой в память моей сестрички. Я говорила своей дочурке: «Доченька, ты должна быть счастливой за двоих. За себя и свою тётю Адочку, которая была в 9 лет невинно зверски уничтожена фашистами…»
Несмотря на тяжёлое моё послевоенное время, особенно на Дальнем Востоке, я отдавала ей всё, что только было в моих силах, и всю свою любовь. Моя дочурка была смыслом моей жизни. Дочка росла прекрасным, добрым и очень красивым ребёнком.
Потом муж поступил в Артиллерийскую инженерную академию, и пришлось жить в Москве на частных квартирах. Растила свою доченьку одна, ведь у меня никого не было из родных. Единственно родной человек — это была моя кровинка, моя дочурка. И я снова была счастлива. Правда, где бы я ни жила, мне помогали соседи. Иногда оставались с ней. Они мне говорили, что с Адочкой сидеть одно удовольствие. Муж учился и почти всегда был занят в Академии. Моя доченька росла, училась. Несмотря на сложности военной жизни с мужем-офицером, я была счастлива. Я ведь всегда была со своей дочуркой.
Мой муж закончил учёбу в Академии в 1954 году и получил назначение на военный полигон в Коломне, и мы опять переехали к месту службы мужа. Моя доченька окончила школу и музыкальную школу по классу фортепиано. Она поступила в педагогический институт и окончила физико-математический факультет. Умела прекрасно шить, вязать (ручной и машинной вязкой). Окончила курсы косметологов, и вообще за что бы она ни бралась, у неё всё отлично получалось. А главное, была очень добрым, отзывчивым человеком. Всегда помогала людям, особенно пожилым. Её очень любили… Я уверена, меня Бог вознаградил за мои страдания прекрасной дочуркой!
Но после всех страданий и потери всех родных меня всегда сопровождал страх… Доченька вышла замуж, родила двух прекрасных сыновей! И снова я счастлива! У меня есть хоть маленькая, но моя семья. Я мечтала дожить до такого времени, когда внуки женятся и у меня снова будет большая семья. Старший внук Денис женился, у него растёт хорошая умная дочурка. Я уже прабабушка! Дочка приходила со своей внучкой к нам, она её очень любила… Младший внук Сашенька окончил институт и работает в Санкт-Петербурге. Дружит с девочкой!
Но как я ни старалась убежать от хищных зверей, от фашистов, они меня догнали… и спустя 59 лет.
14 декабря 2000 года мою кровинку, мою единственную родную доченьку так же зверски убили… Убили мой смысл жизни…
Муж Илья, не выдержав потери дочери, умер от горя и страданий из-за зверски убитой нашей единственной кровинки доченьки Адочки… Но если в начале жизни после потери всех родных была мечта, надежда… То после гибели моей доченьки… моего мужа… надежда умерла…
Осталась я опять одна…
Нет мне покоя ни днём, ни ночью… Только пустота…
Темнота… Простите меня за всё написанное. Но… иначе я не могу…
Перед вами — летопись трагических событий оккупированной фашистами Одессы, а затем лагеря смерти. Ее автор, героическая женщина Евгения Кацовская, будучи девочкой-подростком, чудом выжила, пройдя все ужасы фашистского ада.
Этой книгой она исполняет свой долг перед узниками, давшими клятву: «Кто выживет, должен рассказать миру всю правду, все, как было, во имя жизни будущих поколений». «Помните!» — это призыв к незатухающей памяти человечества. Только память может спасти мир и остановить народы от повторения чудовищных преступлений.
Эта книга о невыносимом горе, великом мужестве и всеобъемлющей любви научит вас быть счастливыми, ценить жизнь и свободу.
Автор выражает глубочайшую благодарность своему мужу, полковнику ракетных войск Илье Михайловичу Кацовскому за помощь в создании этой книги.
Страницы 1-21 Предисловие Оккупация Лагерь После освобождения