Читать книгуБыло очень жарко, ведь был уже июнь месяц. Товарные вагоны так тесно были набиты людьми, что сдвинуться было невозможно, не то чтобы присесть. Люди задыхались, многие стали кричать, плакать.
Так как этап наш был предпоследний, то было много бессарабских евреев и евреев из Регат (Румынии)… Ведь я уже говорила, что перед каждым этапом бригадиры (Изя и другие), кто знал румынский язык, собирали дань у евреев, то есть евреи откупались до следующего этапа. Евреи из Румынии, конечно, были богаче, чем наши евреи, при этом их меньше грабили, и поэтому они смогли дожить до конца гетто. Поэтому в нашем предпоследнем этапе было много евреев из Румынии и Бессарабии. И это было наше спасение. Они собирали опять дань, кто давал марки, кто золото, и охрана по ходу поезда открывала двери товарных вагонов на некоторое время, и нам становилось немного легче дышать. Через некоторое время опять вагоны закрывались до следующего сбора дани.
Нам румынские евреи из Регат говорили, что Гитлер обещал: если Румыния будет воевать заодно с фашистами, то он отдаст им всю Бессарабию, Одессу и Одесскую область, но воевать они должны хорошо, и ни один еврей не должен остаться в Румынии; всех евреев Румынии нужно уничтожить.
Но Антонеску всех богатых евреев пока оставил, а бедных евреев выгонял этапами из Румынии. Но по нашим меркам бедные румынские евреи у нас считались богатыми. Поэтому они могли откупаться от этапа. Два последних этапа в основном были румынские евреи, и поэтому по ходу поезда они продолжали собирать дань и охрана периодически открывала двери товарных вагонов…
В вагонах не только ночью, но и днем было темно. По ходу поезда многим становилось плохо, они кричали, плакали и умирали, но охрана не обращала на это внимания…
В вагонах находились живые, умирающие и мертвые люди. Поезд продолжал идти. На некоторых станциях поезд останавливался, была смена караула и другое. Я все станции не помню…
Помню только станции Мало-Сиротская, Мостовая, Лидивка, потом Доманёвка. Когда поезд прибыл на станцию Мостовая, нас всех выгрузили из вагонов. Это было днем, погода была прекрасная — солнце. Эти минуты были для нас счастьем, после душегубки, где мы находились с умирающими и мертвыми людьми.
В эту минуту мы даже забыли, что нас должны уничтожить. На улице мы находились так тесно, как в вагонах, нас окружали солдаты. Присесть и попить воды нам не давали. Потом погнали нас всех: мужчин и женщин – в ров, велели сходить по нужде, первый раз за всю дорогу. Нас со всех сторон окружала охрана.
Вдруг мы услышали издалека шум, как будто бы лай собак, мы увидели целую группу немецких солдат. Они подошли к румынским патрулям, между ними завязался разговор на повышенных тонах, мы стояли и ничего не понимали.
Румынские евреи слышали этот разговор… И они нам сказали, что немцы требуют отдать им евреев. Румынская охрана возражала: «Мы не можем не подчиняться нашему начальству». Немцы ответили: «Начальство — это мы! Немцы!..»
Среди немцев были наши немцы-колонисты в форме СС. Немцы наставили на охрану ружья и велели разойтись. Потом немцы выстроили нас в ряд и пальцем указывали на евреев, тех, которые должны были пройти на пять шагов вперед. Среди этих людей были больные молодые люди, которые еле-еле держались на ногах.
Те, которые остались стоять, были в основном здоровые молодые люди и ребята. Мы не успели опомниться, как немцы расстреляли больных людей. С нашего ряда тоже ранили двух ребят. Мы хотели им помочь, но немцы тут же их застрелили. После всего этого немцы ушли. Мы продолжали стоять. Прошло немного времени, подошла к нам наша охрана румын и погнала нас опять к нашим вагонам.
В вагонах народу становилось меньше, и нам стало немного свободней. Тех, которые умерли по ходу поезда,уже не было.
Поезд немного постоял, и мы опять поехали. Ехали всю ночь. Утром поезд остановился на станции Лидивка. Опять нас выгрузили из вагонов и переместили в бараки. Два дня мы там находились.
Одна молодая женщина из Румынии подошла ко мне и сказала: «Пойдем, я договорилась с охраной, нас сейчас выпустят за бараком, можно будет попить воды». Я сидела и двигаться не могла. Она повторяла: «Пойдем, пойдем, ведь ты молодая, сколько нам пришлось пережить, нельзя сдаваться, надо постараться выжить. Тем более румын сказал: пришел приказ, что молодых пока не убивать, а использовать их на работы, поэтому надо надеяться… Давай, вставай, и пойдем хотя бы попьем воды».
Охрана нас пропустила, и мы пошли за барак, где должна была быть вода. Там мы увидели большую лужу – это была вода… Мы ладошками поверх лужи собирали воду. Вот так мы напились. Прошло два дня, нас опять погнали к поезду, к нашим товарным вагонам. Нас загрузили, и мы снова поехали. К вечеру в вагонах люди почувствовали общее недомогание и сильный зуд, чесался живот, кисти рук, спина, ноги. Это было невыносимо…
Пожаловаться? Кому? Охране?.. Ведь они тут же пристрелят! Было очень тяжело… Так проехали всю ночь. Одна еврейка из Регат (Румынии) сказала: «Нас заразили чесоткой!» Мы, конечно, не знали: заразили ли нас специально или в бараках была инфекция, ведь находился там не только наш этап, но и другие этапы. Ведь мы были все очень грязные.
Стало светлеть, и эта женщина из Румынии сказала: «Если нас выпустят из вагонов живыми, тогда я попробую найти траву, которая поможет облегчить наши страдания». Ведь уже была вторая половина июня 1942 года. И действительно, на второй день после прибытия в Доманевку мне сказали, что эта женщина раздает траву, но я не в состоянии была встать, у меня очень болели ноги, я просто не могла подняться. Возле меня сидела женщина с сыном лет десяти. Она его послала, и он принес нам эту траву. Мне было так плохо, что я уже не помню, как он назвал эту траву, но мне стало намного легче.
Когда мы прибыли в Доманёвку, нас всех согнали в большое разбитое здание, там мы пробыли несколько дней; как всегда, нас не кормили, но разрешили, как в гетто, менять вещи на еду.
Крестьяне подходили, приносили пшенную и гороховую кашу, лепешки из гороха, какой-то суп, горячую воду и меняли на хорошие вещи. Евреи из Румынии, у кого еще что-то было, меняли вещи на еду. У советских евреев, конечно, ничего не было. Для нас было счастьем, что была вода. У меня тоже ничего не было. Ко мне подходили местные крестьяне и предлагали кашу на обмен моих туфель, которые мне достал Николай. Очень хотелось поменять эти туфли. Но я не решалась их поменять…
Так прошло несколько дней. Шли всякие слухи, говорили, что нас держат здесь потому, что копают ямы для того, чтобы расстрелять всех. Ведь нас было много. Другие говорили, что нас не расстреляют, а распределят по филиалам и используют на полевые и другие работы. Доманёвка была центром. Вокруг были филиалы лагерей смерти. Я помню филиалы: Карловка, Пятихатка, Ахмачетка, Совхоз имени Фрунзе.
Евреям из Румынии было легче. Во-первых, они знали румынский язык, а во-вторых, у них были вещи, и они в гетто и здесь меняли их на еду.
Румынские евреи очень нас не любили. Они говорили:
«Ах вы, жиды-коммунисты, из-за вас и мы страдаем…»
Так прошло несколько дней, все это время нас никуда не гнали, но мы каждую минуту ждали, что нас погонят к ямам… Только ночью мы, так можно сказать, немного отдыхали — что несколько часов мы будем живы. Но мы ошибались, расстреливали именно ночью. Так прошли эти несколько дней. Я продолжала натирать травой те места, где еще чесалось. На мне были эти туфли, свитер и красивое пальто, хотя было уже жарко, но все это я носила на себе, чтобы не пропало. Я хочу Вам напомнить: ведь последний раз, когда бежала из гетто, у меня был полушубок, но уже была весна, и бежать в полушубке невозможно было, сразу узнают — идет еврейка. Нужно было его бросить, но мне повезло, одна еврейка из Регат (Румынии) обменяла мою шубку на пальто и дала еще несколько марок. Я тогда убежала последний раз из гетто. Это пальто было очень красивое, черное буклированное, спереди на пуговицах, отделанное черным каракулем на воротнике, манжетах и карманах. Вот такая я была нарядная, и волос был золотистым, ведь меня тогда перекрасил Николай. Но сама я была просто страшная, очень худая, зеленая… и казалась очень маленькой, просто заморыш. При этом мне трудно было ходить. Я не надеялась, что меня оставят в живых для работ, несмотря на то, что я была подросток. Поэтому я старалась сидеть между евреями, чтобы румыны меня не заметили. Ведь они часто ходили между рядами и выглядывали больных и расстреливали. Но меня не застрелили — это Бог спасал. Я уже писала, что за все время моих страданий я стала верить в Бога несмотря на то что я была пионеркой и нас учили, что Бога нет. Вместо Бога нам дали Сталина. Но теперь, когда я столько страдала и страдаю, и были много раз моменты, что остаться в живых было невозможно… но я пока жива… Это чудо сотворяет мой спаситель, мой Бог.
Я терпела боли и голод, но то, что надето было на мне, я не меняла на еду. Напьешься воды, и меньше хочется есть, так проходили дни.
Слухи продолжали ходить: «Нас не расстреливают, ждут комиссию для отбора на работы, остальных расстреляют, сегодня ночью поведут на расстрел, потому что во всех филиалах уже достаточно евреев и рабочая сила им уже не нужна…»
Ремесленников, строителей, маляров, швей, сапожников, поваров, кузнецов и врачей собрали в группу и увели. Их оставили в Доманёвке. Последние два дня румыны ходили по рядам и собирали истощенных и больных людей, отводили… и мы слышали стрельбу.
Ведь здание было большое. Говорили, что их всех загоняли на коруцы (подводы), расстреливали и увозили…
Настал день, когда евреев, которые остались живыми, собирали группами и угоняли… Но мы не знали, куда. Я, тоже еще живая, попала в одну из этих групп. В этой группе были Шура и ее ребенок двух с половиной лет Сёмочка. Мы сразу подружились. Нашу группу охраняли три солдата. И нас погнали из Доманёвки, но не по грейдеру, а гнали нас, назвать лесом это было нельзя, это были кустарники, деревья и кочки. Говорили, что это кратчайший путь до места назначения. Куда нас гнали, мы не знали. Шли мы долго, идти было тяжело. Потом солдаты сказали: «Привал». И мы все сели. Через некоторое время солдаты по одному человеку приказывали вставать, и его отводили в кусты, там забирали самое хорошее,что у него ещё было. С нами в основном были молодые евреи из Регат (Румынии), женщины и мужчины, у них ещё было что забрать. Солдаты заранее знали, что они будут грабить, поэтому приготовили мешки.
Настала моя очередь. У меня очень болели ноги, но я терпела боль, старалась ходить, как все. Ведь вопрос стоял так: жизнь или смерть. Я не знала ещё, зачем нас отводят в кусты. Те, которые возвращались, молчали, только у некоторых текли слёзы… Меня завели в кусты, велели отдать всё, что я имею. Я развела руки и сказала, что у меня ничего нет. Они рассвирепели, стали бить прикладами и ругались: «Футуз паштыля ши бесерека круче мыты». Потом начали меня обыскивать; когда поняли, что у меня действительно ничего нет, стали раздевать меня. Сняли пальто, беретик, свитер и мои туфли на шнурках. Все вещи почти были новые. Ещё раз ударили в спину и по голове, велели идти на место. Мне было очень больно от ударов… Но когда они меня раздели, мне стало так легко. Ведь был уже июль месяц, было очень жарко, а я все эти вещи носила на себе, боялась их потерять. Вот так я осталась совсем раздетая.
Настала очередь и для Шуры. Шура встала, Сёмочка прижался к ней и начал плакать, тогда один солдат сказал что-то, и её отпустили.
Когда они всех обобрали, они велели нам встать и снова нас погнали. Мы еще долго шли. Я уже шла в чулках, у меня так болели ноги, ведь после лечения у Николая ноги все еще продолжали болеть, а тут еще неровная дорога. Последние два километра нас гнали по грейдеру. Наконец,румыны сказали, что уже пришли. Всю дорогу румынские евреи рассказывали нам, что они говорят, что нам надо спуститься с грейдера вниз, там находился Совхоз имени Фрунзе. Мы стали спускаться. Между грейдером и совхозом стоял большой колодец с бадьей. Мы стали просить, чтобы они разрешили нам напиться воды. Солдаты разрешили. Когда мы спускались вниз с грейдера к совхозу, то румынские солдаты, которые нас сопроводили из Доманёвки, ушли… А нашу группу встретили уже несколько румынских солдат и два полицая: один украинец, другой молдаванин, этот был помягче, а украинец был просто зверь. Нас повели в старое помещение для свиней, то есть в грязные свинарники. Закрыли и ушли, ничего не сказали.
Опять мы стояли так же тесно, как в товарных вагонах поезда. Шло время, за нами никто не приходил. Нам казалось, что мы там стояли уже вечность. Это было страшнее смерти…
Говорить о нашем состоянии я не буду. Мы поняли, что нас уже не выпустят и мы медленно будем умирать… Ведь недаром в Доманёвке шли слухи, что им рабочая сила уже не нужна, ее и так много…
Лучше бы нас расстреляли. Мы стояли с Шурой, очень близко прижавшись друг к другу, а между нами был Сёмочка. Семочка стал сильно плакать… Но что мы могли сделать? У Шуры еще был ребенок совсем маленький, но он зимой, когда ее гнали, умер… Семочка продолжал уже не плакать, а кричать, потом замолчал, мы думали, что он тоже умер, даже кто-то сказал: «Все — это начало». Но одна одесситка, когда нам разрешили попить воды из колодца, сумела набрать воды. Она крикнула: «У меня есть вода! Может, он еще живой..?» Но как передать, ведь свет проникал к нам только сквозь щели. Поэтому из рук в руки стали передавать воду. Когда Шура получила воду, она стала понемножку лить воду на головку и умывать его личико, я его держала и легонько била по щекам.
Слава Богу, он очнулся и оказался живой, закричал. Я его держала, а Шура по капелькам вливала ему в рот воды. Семочка выжил. Он 1939 года рождения. Жив, у него взрослые сыновья, есть внуки. Сейчас они с русской женой Ритой живут в Германии. Моя Шура в 1980 году все же погибла — выпала из такси… Вот такая смерть…
Совхоз имени Фрунзе, как я уже говорила, один из филиалов Доманёвки, лагеря смерти евреев, находился в восьми километрах от Доманёвки. Совхоз — это большое село. Там в своих хатах с большими огородами и фруктовыми деревьями жили крестьяне со своими семьями, которые работали в этом совхозе при советской власти.
Совхоз был небедный. Когда вошли фашисты, совхоз продолжал функционировать. Крестьяне как работали при советской власти, так и продолжали работать. Поля были засеяны всеми видами зерновых и овощных культур. На ферме были свинарники и коровник.
И так нас продержали двое суток, никто к нам не приходил. На третьи сутки нас выпустили… Но в этот раз все остались живы. Нас разместили в амбары. Потом узники сказали, что они так проверяют вновь прибывших — годен ли он к работе…
В совхозе было несколько амбаров, где жили евреи из Румынии. Полицай сказал, какой должен быть у нас порядок. «Мы выбрали для вашей группы бригадира. Он будет следить за порядком, должен будет отвечать за каждого из вас. Если кто-либо нарушит приказ или не подчинится какому-либо приказу, то вы и он, который отвечает за вас, будете наказаны, получите 25 розг или будете расстреляны. Так что у нас дисциплина очень строгая. Вы молодые, и вас оставили жить для того, чтобы вы работали, так что работайте!» Полицай ушел. Наш бригадир остался. Он нас всех переписал и сказал: «Не думайте, что я хотел быть бригадиром, но нужно подчиняться, а иначе… Так, пожалуйста, слушайтесь и работайте для того, чтобы нас не наказывали. Они не шутят и за это время, что лагерь существует, многих расстреляли, а многие были избиты, кто не мог выдержать побоев и падали, были тоже расстреляны… Так что если придется получить 25 розг, вы не кричите, не стоните… терпите, иначе смерть. Не будете кричать — они могут дать меньше розг. Я тоже недавно прибыл сюда». Мы тогда от бригадира узнали, что этот лагерь смерти существует давно. «Меня первый раз назначили бригадиром. Мне, как и вам, страшно… Поэтому надо стараться беречь друг друга. Подъем в 5 утра, на завтра погонят в поле копать картошку, это по-украински «окучивать». Дадут норму, и мы ее должны выполнить хорошо, а иначе вы знаете, что будет..»
Крестьяне тоже работали на поле, окучивали картошку, но они приходили на работу в 7 часов утра, им норму не давали, и они могли брать с собой еду. Нас же не кормили. Когда им хотелось, они могли есть и отдыхать.
Нам же во все время работы разрешалось два раза в день отдыхать по пять минут. Воду привозил на поле водовоз крестьянам. Крестьяне напьются воды, наберут кувшины, и, если остается вода, водовоз дает нам по нескольку глотков попить. Но не всегда оставалась вода. А то приезжал вредный водовоз, и, даже если оставалась вода, он не давал и уезжал. Брать с собой что-либо не разрешалось.
Ведь был июль месяц, жара, открытое поле, надо было выполнить норму, а отдохнуть не давали, нас не кормили, многие не выдерживали, просто падали. В нашей группе несколько человек умерло, и после побоев не могли уже работать, их расстреливали… Я тоже два раза была избита. Но когда меня били, я не кричала. Зубами закусывала руку и терпела… Мне очень хотелось жить. И всегда мой Спаситель, мой Бог был со мной. Нас посылали на разные полевые работы: прополка кукурузы, подсолнухов. Мы собирали помидоры и укладывали в ящики, собирали арбузы. Иногда нам удавалось поесть помидоров и даже арбузов. Мы собирали копны и складывали их в скирды, убирали улицы совхоза, ухаживали за свиньями, пасли скотину. Осенью нас гнали на ферму.
В амбарах мы теребили кукурузу и насыпали в мешки; когда мешок был полный, мы должны были по узенькой лестнице без перил этот мешок поднять наверх и высыпать для сушки. Если не сможешь поднять мешок для сушки и он рассыплется, а ты упадешь, то получишь 25 розг. Мы, конечно, друг другу помогали класть мешок на спину. Это уже был конец 1942 года.
Кончились полевые работы. Настала зима. Нас гоняли на грейдер строить дорогу в Одессу. В ноябре было уже холодно. Нам давали норму, и мы, как всегда, должны были ее выполнить; нам выдавали лом, лопаты и другие инструменты.
Я была совсем раздета, босиком, все, что на мне было надето, за лето превратилось в лохмотья… И в таком состоянии зимой я должна была строить дорогу в мою Одессу. Грейдер был уже покрыт льдом. Я сняла свои рваные чулки, вложила в них солому и обмотала стопы. Так мы с Шурой работали, а Семочка оставался в лагере.
Вот теперь я это пишу и не могу себе представить, что все это могло быть… Но это все же со мной было. В таких условиях мы не простывали. Умирали, да, но не болели. Даже люди с больным сердцем выздоравливали.
Евреи из Регат были лучше одеты, они тоже работали, но наши евреи, несмотря на то что были в худших условиях, держались.
И все же Бог мне не дал погибнуть от холода. Мне опять повезло. Когда мы работали летом в поле, копали картошку, я уже говорила, что с нами рядом работали местные крестьяне. Одна крестьянка ко мне хорошо относилась, жалела, иногда давала что-то поесть и попить воды. У нее сын погиб на фронте. Я старалась ее отблагодарить: когда получалось, я пробиралась к ней потихоньку и помогала ей в огороде. В хату я не заходила, ведь я была грязная и вшивая. Нам запрещалось ходить к крестьянам домой. Нас жестоко наказывали. Могли даже застрелить. Но мы уже так привыкли к опасности, к риску, что иногда нарушали законы… Звали ее тетя Паша. Тетя Паша знала, что я хожу босиком и почти совсем раздетая и что нас гоняют в грейдер. Как-то тетя Паша зашла к нам в барак и принесла мне много тряпок, веревку, старые мужские калоши и мешок, правда, он был в некоторых местах рваный, а еще она мне потом дала иголку. Ниток даже у нее не было, поэтому тетя Паша принесла мне еще простой старый чулок, но голенища были целые…Она мне показала, как мне из этого рваного чулка развязывать нитки. Я этими нитками зашила дырки рваного мешка. Для головы уже было вырезано отверстие.
Какое счастье! Я не знала, как отблагодарить тетю Пашу. Я просто была счастлива..! А тетя Паша смотрела на меня, и у нее просто текли слезы. Я наматывала на ноги тряпки, надевала калоши и завязывала веревкой, чтобы они не сваливались с ног. Ведь они были большие, мужские. Как говорят: «Не было гроша, а вдруг алтын». Мне Шура еще принесла старый ватник, который крестьяне выбросили. Боже, я была одета. Я не замерзну… Ноги, можно сказать, были в тепле, поверх моих лохмотьев я надевала мешок и ватник, а из тряпок, которые мне принесла тетя Паша, я выбрала большую тряпку, сложила ее вдвое, и у меня был большой цветной платок на голову.
Вы понимаете, что это значило для меня, что если нас не расстреляют, то я смогу прожить зиму и не замерзнуть. Только вши не давали покоя. В свободное время, когда было еще светло, мы сидели и давили вшей.
Мы были грязные и вшивые и не знали, когда нас расстреляют…
Слухи шли разные… Нашу группу продолжали гонять на грейдер, строить дорогу в Одессу. Всегда с нами был надсмотрщик. Охраняли нас по очереди: полицаи, бригадир, дядя Ваня и солдаты…
Но когда дежурил дядя Ваня или полицай-молдаванин, то было легче. Они не следили так за нормой и давали нам отдыхать. Раньше отпускали… Дядя Ваня нас жалел. Вот, например, зная, что мы голодаем, он летом, когда мы копали второй раз картошку, учил нас рукой накапывать одну или две картошки с куста. Он говорил: «И вы соберете немного картошки для еды, и куст будет расти. Только надо быть очень осторожным. Ведь периодически на лошади объезжает поля объездчик, следит. Увидит — вам не поздоровится и мне попадет». Так все узники стали делать, как учил нас дядя Ваня.
У Шуры был махровый халат, летом, конечно, носить его было жарко, но когда она несла картошку, то она его надевала и под халатом прятала картошку.
Пекли мы эту картошку на улице возле барака, когда не было полицаев. Однажды Шура мне сказала: «Сегодня ты несешь картошку». Но так как я была почти раздета и спрятать картошку мне некуда было, я по нескольку картошек вложила в чулки, клала под мышки, прикрывала руками. И все же, на мое несчастье, объездчик увидел… Забрал у меня эти два чулка с картошкой. Я его стала просить не рассказывать плутонеру: «Пожалейте меня, ведь теперь меня убьют, я больше не буду…» Он ничего не ответил и уехал… Я пришла в барак. Шура это видела…стала стонать: «Боже, что будет? Я виновата». Можно сказать, что мы попрощались…
Нас ведь совсем не кормили. За два года, что мы с Шурой находились в лагере, два раза в лагерь привозили ячменную муку, и где-то около двух месяцев наши женщины пекли хлеб и варили затирку.
Хлеб нам давали по маленькому кубику. Кончалась мука, и переставали кормить…
Я продолжу: прошло около часа, как объездчик забрал картошку у меня, было тихо…Мы с Шурой подумали, что, может быть, все обойдется… Вдруг мы услышали голос полицая-молдаванина: «Вся группа евреев должна явиться и выстроиться вдоль здания, где жил наш хозяин плутонер». Все подчинились, выстроились. Тогда вышел плутонер с собакой и два солдата. Полицай-молдаванин переводил. Плутонер спросил: «Чья это картошка?» Все молчали, я тоже молчала… Он продолжал, стояла тишина… Тогда он сказал, что если никто не признается, то каждый пятый будет расстрелян. Тогда я вышла и сказала: «Это моя картошка». Он велел всем разойтись, я осталась. Они мне дали в руку картошку. Я была уверена, что меня расстреляют. Но подъехала коруца (подвода), и полицаймолдаванин велел мне сесть в коруцу, и мы поехали…Я не понимала, куда меня везут, мы выехали на грейдер. Он меня повез от нашего лагеря налево, а Доманёвка находилась направо. Значит, он меня вез не в Доманёвку, тогда куда?
Мы долго ехали по дороге, я из одного чулка пыталась съесть картошку, я была такая голодная, что о смерти я просто забыла… Я ее начала есть, но мне стало связывать горло так, что я не смогла ее съесть. Потом я подумала, что если я покажу один чулок с картошкой, то они меня не будут бить; что они меня расстреляют, я уже не сомневалась. Я решила из одного чулка выбросить картошку, когда ее выбрасывала, мне так было больно, я так хочу кушать, а вынуждена выбрасывать картошку… Наконец, мы приехали. Я не знала, куда полицай меня привез… Потом мне сказали, что это префектура полиции.
Полицай велел мне сидеть, сам пошел во двор. Потом он вернулся, и мне велели идти за ним. Он меня привел в деревянный дом. Там сидели несколько солдат и один офицер. Я стояла перед ними маленькая, худая, грязная, босиком, в лохмотьях и держала в руках чулок с картошкой. Они на меня смотрели, что-то говорили и смеялись, а я ждала, что вот сейчас они поведут меня расстреливать. Мне уже было страшно… Я только думала: «Хотя бы они меня не били». Потом они сказали что-то полицаю, и он повел меня, это был длинный барак, туалет, там было несколько кабинок, полицай сказал: «Там убирают цыгане, давай с ними работай». Он ушел. Цыгане, когда меня увидели, стали причитать, это были цыгане из Румынии. Ведь их тоже уничтожали. Цыгане показали мне, чтобы я села.
Я сказала: «Ведь мне тоже надо убирать». Одна цыганка говорила немного по-русски, она сказала: «Сиди, бедная девочка», и прибавила: «Иш цыган, иш жидан, тоц Сарака!» Они мне не дали ничего делать… Потом их и меня повезли в большую конюшню, и они там тоже сами убирались. Одна цыганка подарила мне большую цыганскую шаль и еще сказала: «Девочка, тебе повезло, что сейчас нет префекта полиции, ведь он — садист, не расстреливает, нет, а издевается до тех пор, пока жертва не умирает…»
И снова мой Спаситель, мой Бог меня спас. Цыгане остались, а полицай велел мне снова сесть в коруцу, и с этим чулком с картошкой вернулись в лагерь. Когда я зашла в барак, то все узники стали кричать: «Боже, ты жива!» Шура обняла меня, плакала и все говорила: «Господи, господи, спасибо, она жива». Узники, кто имел печеную картошку в золе, дали мне, а один узник дал мне большой кусок макухи. Шура уже больше мне не разрешала подкапывать картошку. Цыганский платок исчез, так я и не знаю, куда он пропал.
Это я описала один из эпизодов лагерной жизни.
Хочу рассказать еще об одном моем везении.
Я уже рассказывала, что к ремесленникам относились лучше. Когда мы прибыли в совхоз, то я как-то увидела старую развалившуюся хату. Я обратила внимание, что на улице была приставлена к стене хаты большая доска, и на ней было натянуто маленькими гвоздиками две шкуры заячьего меха, мездрой вверх. Мне это было очень знакомо, так скорняки набивали меховые изделия для того, чтобы их выпрямить, можно сказать, отгладить. Ведь отец мой был (я уже писала) скорняк, и я это видела, когда папа брал работу на дом, мы с мамой помогали папе сшивать шкурки. Я думала: в этой развалившейся хате уже никто не живет, но когда я увидела доску с мехом, решила зайти. В хате сидел мужчина лет сорока-пятидесяти и женщина, его жена.
Плутонер, сам глава этого лагеря, дал эту хату этим людям. Этот мужчина по профессии скорняк, он нашему плутонеру шил меховые изделия. Я, когда зашла, сказала: «Я увидела доску, поэтому решила зайти, мой папа тоже по специальности меховщик, и его, раненого ополченца, повесили в Одессе на привокзальной площади, а моих родных всех убили, маму, сестричку 9 лет, бабушку, я осталась совсем одна» — и назвала фамилию. Он вскрикнул и сказал, что его хорошо знает, ведь он тоже одессит. Мы еще немного поговорили, он дал мне кусочек мамалыги, я ушла.
Это было еще летом. Я тогда Шуре рассказала о моей встрече с этим меховщиком.
Я с Шурой и всей нашей группой продолжали работать на грейдере. Мне было теплее, и для меня это было счастьем! Как-то Шура вбежала в барак, схватила Семочку, сказала мне: «Подожди, я приеду за тобой» и убежала с Семочкой на руках. Я ждала ее целый вечер и всю ночь, ничего не понимала, мне было странно, очень волновалась, ведь и так всех потеряла… Она и Семочка стали мне родными. Утром нас погнали на грейдер, там встретились с Шурой. У меня на лице был такой испуг… Шура мне сказала: «Успокойся, я тебе потом все расскажу». Я спросила: «Где Семочка?»
«Не волнуйся, все в порядке, потерпи…» Ведь когда мы работали, нам не разрешали говорить. После работы Шура сказала: «Пойдем со мной». Я не понимала, куда. Но была уже взрослая, такая энергичная и, конечно, пошла за ней, ничего не расспрашивая.
Шура привела меня к двухэтажному зданию, оказалось, это школа. Школа не работала, дети не учились. В этой школе плутонер разместил наших евреев-ремесленников, которые ему могли быть полезны: это врачи, портные, слесари, сапожники, строители и те же евреи из Регат, которые смогли еще спрятать золотые изделия. Они покупали плутонера для того, чтобы он поселил их в лучшие условия.
Вот так я оказалась в школе. Мы поднялись на второй этаж. Шура повела меня в один из классов школы. Когда мы зашли, то я увидела много людей, которые сидели на полу. Жители этого класса стали возмущаться: «Мало того что сама с ребенком пришла, так еще и привела к нам эту несчастную. Нам и так здесь тесно…» Они шумели, а Шура молчала, я тоже молчала. Потом Шура сказала: «Все, накричалась, теперь дайте нам отдохнуть… Мы одна семья и будем вместе». Все утихли. Но только одна семья из Румынии: муж, жена и двое мальчишек, которые занимали самые лучшие места у всей центральной стены,- продолжали кричать: «Мы не разрешаем… Мы будем жаловаться». Шура ответила: «Попробуйте!» Из этой семьи никого не гоняли на работу… Что значит иметь золото…
Места, которые Шура заняла для нас, раньше занимала портниха с сыном лет семи. Детей ведь тоже гоняли в сопровождении солдата. Их работа заключалась в том, что они должны были на полях ловить хомячков. Один ребенок наливал в норку воды, а другой в конце норки держал сетку для зверьков, и они попадали в сетку. Детей в лагере было мало, так как их уничтожали в первую очередь, а так же, как всех, их не кормили, они были изможденными и умирали. Так случилось и с этим мальчиком, во время работы он умер на поле. Мать, тоже истощенная, потеряв сына, вскоре умерла… И так мы с Шурой заняли их место…
Вечером, когда стемнело, Шура принесла солому и постелила на пол. Это была наша постель. Так мы стали жить одной семьей. Конечно, в школе было намного теплее, можно сказать, что мы были в раю. Особенно после сырого барака на голой земле…Жизнь шла…
Утром нас гнали на грейдер, голодных, измученных, вшивых, но я была счастлива. Ведь я была уже не голая и босая, и с работы мы приходили не в голодный, сырой барак, а в школу, хотя она тоже не отапливалась, но ее нельзя было сравнить с бараком…
И вот как-то утром я не в состоянии была встать… Шура стала на меня кричать: «Давай, вставай!» А я, свернувшись в клубочек, лежала, и не могла встать. Шура продолжала кричать: «Ты что, хочешь, чтобы тебя пристрелили?»
Я с трудом встала и тут же опять упала. Потом мне Шура рассказала, что я потеряла сознание, и ей стало за меня страшно. Она вспомнила, что я ей говорила про скорняка, и она решила пойти к нему до работы и рассказать, чтобы он помог. «Ведь ее сегодня пристрелят, она лежит без сознания». Скорняк сказал: «Сейчас я пойду к полицаю, чтобы он доложил плутонеру, что мне срочно нужно с ним поговорить». Шура побежала обратно, боясь опоздать на работу. Когда Шура вернулась, я лежала по-прежнему без сознания, она боялась еще за Семочку. Уходя на работу, она предупредила румынских евреев, чтобы они не смели никому говорить, а иначе будут иметь дело с ней.
Потом я узнала, что скорняка зовут Соломон и он разговаривал с плутонером. Соломон подумал, что если он попросит плутонера не гонять девочку на работу, так как она заболела, то плутонер сразу пошлет полицая ее ликвидировать. А поэтому Соломон решил, что он скажет плутонеру, что есть девочка в лагере, которая знает работу скорняка, потому что ее отец был скорняком, а ему нужен помощник, и он просит дать ее помощником. Плутонер разрешил и велел полицаю сказать нашему бригадиру, чтобы он вычеркнул меня из списка разнорабочих и записал в помощники к скорняку. Это и надо было для того чтобы меня не гнали на работу, и поэтому я смогла лежать. Потом Соломон пошел к врачам, двум сёстрам, которые тоже жили в этой школе, и просил, чтобы они посмотрели меня.
Они пришли вместе с Соломоном. Я лежала попрежнему, ничего не помню, потом мне всё это рассказали…
Врачи, посмотрев меня, сказали: «Это сыпной тиф». Соломону они сказали, что не нужно её трогать, скорее всего, она умрёт, но если выживет, значит, Бог есть на свете, пусть пожалеет её. Они все ушли. Пришла Шура с работы, ей рассказали. Шура сказала всем: «Я вам ещё раз говорю, чтобы вы все молчали, с каждым из нас может это случиться, и что, мы будем всех выдавать?!»
Сколько дней я лежала, не знаю, только меня никто не выдал… Шура мне понемножку давала водички. Состояние моё было тяжелым, особенно ночью. При том моё состояние усугублялось ещё тем, что ночью было темно и когда ночью выходили, то на меня наступали… Ведь я лежала буквально возле самых дверей. Так прошло время. Я осталась жива. Никто не заразился. Это просто чудо… Врачи (сёстры) говорили: «Понять невозможно… ведь через вшей тиф переносится. Как это понять? Невозможное – возможно…»
Когда мне стало легче, Шура у дяди Соломона взяла ножницы и остригла меня наголо…
Если бы меня не вычеркнули из списка и я бы не смогла выйти на работу, то таких сразу расстреливали, им нужна была только рабочая сила… Меня спасло то, что я была вычеркнута из списка разнорабочих и отправлена на работу к скорняку.
Когда я выздоровела, стала работать у дяди Соломона. Оказалось, что, кроме основной работы, жена
Соломона давала другую, решив, что я её прислуга…
И мне пришлось выполнять все ее поручения… Я всегда носила воду с колодца, а колодец, вы уже знаете, находился высоко к грейдеру, далеко от хаты Соломона.
Конечно, ремесленники у нашего плутонера жили лучше. Они имели право ходить по всей территории совхоза, и их так не наказывали, как нас…Они даже за провинность не получали 25 розг. Нас не кормили, я уже об этом говорила. Но дядя Соломон ухитрялся исподтишка шить шапки из меха, шил крестьянам валенки. Валенки были стеганые из материала, ваты, пакли… Ведь материал крестьяне сами приносили, а платили ему картошкой, кукурузой, мукой, летом — овощами. Но все это делалось тайно…
Я работала вместе с дядей Соломоном, сшивала шкурки. Но когда он ходил за картошкой и другими продуктами, он брал меня с собой. Иногда приходилось тащить картошку и все другие продукты с фермы, а это не меньше двух километров. Кушать они мне не давали, иногда одну-две картошки и кусочек мамалыги. Только это было редко…
Но бывали дни, когда они поймали зайца… Заячье мясо его жена не ела, дядя Соломон велел это мясо потушить, и тогда мы с Соломоном наелись досыта. Но это было нечасто. А в основном мы кроме воды ничего не ели. А вот какой случай был однажды.
Как-то Шура, это было еще летом, сказала, что двое евреев из Румынии ей рассказали, что в соседней деревне можно поесть вишню.
«Поедем!» Нам по нашему совхозу не разрешали ходить, а тут в другую деревню… Но мы тогда все были очень голодные, поэтому мы уже не чувствовали страха, если говорили, что где-то можно поесть… Например, у нас в лагере была одна женщина с девочкой 8 лет. Женщину звали Симочка-гадалочка. Рискуя жизнью, она ходила по деревням и гадала, у нее было всего несколько карт. Гадала она крестьянам, ведь в каждой почти хате кто-нибудь был на фронте: сын, муж, брат, отец. Ей за это давали поесть и немного еды для дочери. Они ей верили, иногда отгадывала. Симочка говорила, что когда она им гадала, им становилось легче, у них появлялась надежда… Евреи ей говорили: «Как ты можешь бросать Леночку, а вдруг тебя поймают? Что будет с ребенком?» Она отвечала: «Если я не принесу Леночке поесть, то она все равно умрет, а так хоть есть надежда… Я думала, что Бог пожалеет мою доченьку».
Я еще могла бы рассказать много таких случаев… Но я продолжу. Шура меня уговорила пойти покушать вишни и с собой набрать. Я не решалась…Она уговаривала: мы пойдем, когда объездчики, наши солдаты и полицаи будут обедать, ведь они после обеда отдыхают, и мы успеем вернуться. Шура попросила дядю Ваню, чтобы он во время его дежурства разрешил нам пойти… Мы ему все рассказывали, он старался нам помочь. Я же работала у дяди Соломона, поэтому тоже могла ненадолго уйти. Я решилась, потому что отказать Шуре я не могла… Я только ее спросила: а если мы придем в деревню, всех нас там сразу поймают? Шура ответила, что она знает, ей эти мужчины все объяснили, как идти. Я бы хотела описать дорогу, по которой мы шли за вишней. Постараюсь, может, у меня получится, и вы меня поймете…
Совхоз наш был большой, надо было выйти из совхоза. Расстояние до следующей деревни было 1,5 или 2 километра. Идти надо было по сельской дороге; когда мы дошли до деревни, то дорога повернула направо. Оказалось, что в деревню не надо заходить. Перед началом деревни в 3 или 4 ряда в ширину росли вишневые деревья, а в длину так получался длинный забор из вишни. Мы вошли вовнутрь, между деревьями нас не было видно, ни со стороны дороги, ни со стороны деревни, поскольку слышались голоса людей, детей. Мы стали есть вишню. Попадались и сладкие, и кислые, но мы все равно ели… Конечно, было страшно: вдруг нас увидят? Мы набрали вишни с собой… Я попросила Шуру: «Уже хватит, надо возвращаться». Шура медлила. И вдруг мы услышали топот лошадей. Когда они приблизились к нашей посадке, мы сквозь деревья увидели, что это были объездчики на лошадях. Их было трое. Они носили повязки на рукаве, поэтому их легко можно было узнать. Мы стояли буквально не дыша, боясь шелохнуться. Опять Шура нас спасла – если бы мы на несколько минут вышли раньше, то все… Мы стояли в оцепенении до тех пор, пока они не скрылись из виду и перестал слышаться топот копыт. Тогда мы вышли из этой посадки, дрожа, направились в совхоз. Слава Богу, и на этот раз обошлось. Семочка поел вишни.
Вот так мы жили… Когда мне дядя Соломон давал кусочек мамалыги или картошку, я оставляла немного Семочке. Еще несколько раз, когда жена дяди Соломона тушила заячье мясо, я была счастлива поделиться с Семочкой. К сожалению, это было очень редко. В основном мы голодали; напьешься водички, и как будто поменьше хочется кушать. Шура иногда ходила просить милостыню. Ведь у нее был Семочка, а я не могла решиться пойти с Шурой.
Но один раз Шура меня уговорила. Ходили, как я уже вам говорила, когда был обед, полицаи и солдаты отдыхали… И я решила пойти, мы пошли на окраину нашего села. Мне было так стыдно… Шура постучалась в одну хату, в другую, нам не открывали. Потом она мне показала лестницу, которая вела в дом, можно сказать, на второй этаж. Она поднялась по этой лестнице и постучала в дверь. Я стояла внизу. Ведь это было впервые, мне было стыдно… и вдруг я вижу: дверь открылась и женщина кричит на Шуру: «Какого черта ты стучишь? Заразу распространяешь! Когда всех вас наконец уничтожат! Вон, пошла к черту, обрезанцы! Вон отсюда, обрезанцы!» И толкнула Шуру, она чуть не упала с лестницы…
Шура мне сказала: «Больше я с тобой никуда не пойду, ты просто несчастливая. Один раз взяла картошку и то попалась». Она была расстроенная и злая, мы пошли к себе. Я просила у Шуры прощения, а по щекам текли слезы. Она стала меня успокаивать и сказала: «Да ладно, ты здесь ни при чем, просто мне очень больно… Я не понимаю, за что нас так ненавидят. Что такого плохого мы сделали? Что сделал мой Семочка? И мой ребенок, который умер на моих руках. Почему мы должны так мучиться и голодать, и почему нас должны уничтожать? Почему? Почему?»
Так мы шли к себе, и она все причитала…
Мужчины мучили детей
Умно, намеренно. Умело.
Творили будничное дело.
Трудились, мучили детей.
И это каждый раз опять —
Кляня, ругались без причины…
И детям было не понять,
Чего хотят от них мужчины.
За что обидные слова,
Побои, голод, псов рычанье?
И дети думали сперва,
Что это — за непослушанье.
Они представить не могли
Того, что было всем открыто
По древней логике земли —
От взрослых дети ждут защиту.
А дни все шли, как смерть, страшны,
А дети стали образцовы.
Но их все били.
Так же. Снова.
И не снимали с них вины.
Они хватались за людей,
Они молили. И любили.
Но у мужчин идеи были.
Мужчины мучили детей.
Я жив. Дышу. Люблю людей,
Но жизнь бывает мне постыла,
Как только вспомню:
Это — было.
Мужчины мучили детей.
Это стихотворение — одного из узников концлагеря…
И наши мучения в лагере все продолжались, утром я пошла к дяде Соломону, а Шуру погнали прореживать подсолнухи и кукурузу. Как всегда, евреям давали норму, но так как подсолнухи были уже высокие и узников не было видно, то голодные евреи могли грызть семечки… Я продолжала работать у дяди Соломона, шила мех и была у них как прислуга, приносила воду из колодца, стирала, таскала с дядей Соломоном продукты и др.
У дяди Соломона была дочь, ей было 22 года, она жила в какой-то деревне, недалеко от нашего совхоза. Она была мало похожа на еврейку, круглолицая, полноватая, волосы светлые (крашеные). Жила у крестьян как их племянница, паспорт был у нее украинский. Она иногда приходила к родителям, дядя Соломон давал ей продукты. Кое-кто это знал, но ее не выдавали.
В нашем лагере находились две сестры и ребенок, оказалось, что это эвакуированные из Кишинева папины двоюродные сестры. Чем они могли мне помочь? Но все же они мне подарили полотняную рубашку на бретельках, а дядя Соломон мне покрасил ее в черный цвет. Дочь дяди Соломона подарила мне трусы. Я была просто счастлива. Конечно, дядя Соломон жил так, что не сравнить с нашими евреями из Одессы. Его семья не голодала, они были одеты, обуты, и могли мыться. Наш плутонер разрешал ему многое…
Я уже говорила: за это время, когда мы с Шурой находились в лагере, два раза привозили ячменную муку. Бригадиры выделили несколько женщин, и они пекли хлеб. Этой муки хватало на 1,5-2 месяца, нам выдавали этот хлеб величиной с маленький кубик и один половник затирки, и так каждый день, пока не кончалась мука, а потом опять ничего.
Я еще хочу рассказать о цыганах, их тоже уничтожали; в основном, это были цыгане из Регат (Румынии).
Их домами были высокие, плетеные черные коруцы (подводы). Таборов в Румынии было много, их всех выгнали. Я приведу пример. Как-то летом мне Шура сказала, что на охрану нашего совхоза пригнали табор. Они жили там несколько дней. Шура звала меня, чтобы мы пошли посмотреть, я не пошла и ее не отговаривала. Прошло несколько дней, и мне дядя Соломон сказал: «С цыганами творится что-то жуткое, они все кричат, просто воют…» Румыны забрали все, что у них было, как у нас. Их дома — это коруца и лошади. В их плетеных коруцах было запрятано много золота, и все осталось у румын. А цыган выстроили по четыре человека и колонной погнали к грейдеру. Боже, какой же стоял вой. Их также не кормили… Как-то мне Шура рассказала, что цыган часто гонят целыми колоннами к грейдеру, и некоторые наши евреи незаметно подползут к грейдеру, и эти кубики хлеба, которые нам давали, отдают цыганам в обмен на какую-нибудь одежду…
Конечно, это был большой риск — ведь полицаи и солдаты могли застрелить, но мы так жили и постоянно ждали смерти, поэтому евреи ходили к грейдеру (я уже об этом говорила), когда совпадало по времени, что цыган гнали, а у полицаев и солдат был обед. Я тоже сохранила два кубика, и мы решили с Шурой ползти к грейдеру.
Шура обменяла хлеб, но я не помню, на что, а я обменяла, что хорошо помню, на шерстяной мешок, ковровый, тканый большими черными и красными квадратами. Мне даже не верилось, что я такое приобрела он был такой красивый, я его разрезала вдоль, и на одну половину я ложилась, а другой половиной укрывалась, мне казалось, что я в раю…
Так я спала больше недели… Но в этот мешок набралось столько вшей, ведь он же был шерстяной и тканый, что мне пришлось его выбросить, так он кусал…
А у цыган вшей не было. Ведь они всю жизнь кочевали, и им приходилось жить в условиях далеко не комфортных. Так почему у цыган не было вшей? Говорили, что у них есть особые мази.
Вот так наша жизнь продолжалась. Шли слухи, что скоро кончится война, что наши уже воюют на территории Германии и скоро придет наша Победа!!!
Какое счастье, скоро наши придут. Но было очень страшно, что когда фашисты будут отступать, наш лагерь, и не только наш, все лагеря будут уничтожены. Боже, как больно, нам столько пришлось пережить, и когда наша Красная армия прогонит фашистов и наступит рай на земле, нас не будет…
Мы ждали и боялись. Шел 1943 год. Румыны уже чувствовали и знали, что Гитлер, можно сказать, побежден, и поэтому они стали к нам относиться как будто лучше. Но война еще продолжалась… Это уже был конец июля месяца
1943 года…
Я говорила уже не раз, что к ремесленникам лучше относились. У нас в лагере был кузнец дядя Саша из Одессы, он тоже материально не нуждался, как и скорняк дядя Соломон. Дядя Соломон работал на кузне, его жена была украинка, и у него было две дочери: десяти и семи лет. Сам он совсем был не похож на еврея, невысокого роста, коренастый, он жил на ферме, один, в глубоком подвале, там был коридор, потом комната с русской печкой и вторая комната, почти наверху у потолка было окошко. Летом, вы не поверите, его жена из Одессы приезжала к мужу в лагерь и привозила детей.
Дядя Саша крестьянам делал ведра, кастрюли, корыта, и еще многое; конечно,ему тоже платили продуктами. Как-то дядя Соломон мне сказал, чтобы я пошла ухаживать за детьми, потому, что дядя Саша до вечера работает в кузнице.
Дядя Соломон сказал мне: «Ты не волнуйся, наш плутонер ничего не будет знать, что ты работаешь у меня».
Я знала дядю Сашу еще раньше, когда мы только приехали. Его пригнали в начале 1942 года. Он подошел ко мне и дал кусок хлеба, сказал: «Мне так жалко детей и подростков». Расспросил меня о моих родных, я ему рассказала немного о себе. Сказала, что родилась и жила в Одессе, ул. Свердлова (Канатная), д. 75.
Он мне сказал, что тоже одессит, а вот где он жил в Одессе, я уже не помню. Дядя Саша был хороший человек, поэтому я сказала Соломону, что я его знаю и, конечно, пойду ему помочь.
Мы с дядей Соломоном пошли к нему; как я уже говорила, он жил на ферме. Когда мы пришли, то застали его жену и детей. Она очень обрадовалась: «Как хорошо, я вижу, что ты хорошая девочка, при этом Соломон хвалил тебя, и я смогу оставить своих детей. Я завтра уезжаю, переночую у одной крестьянки». В это время пришел дядя Саша и спросил: «Ты сама согласилась?» Он мне сказал, что завтра будет готово. «Я приготовлю постель, и ты будешь жить у нас». На следующий день я пришла очень рано, дядя Саша мне все показал и ушел на работу. Я с девочками осталась. Мы быстро подружились… Дядя Саша оставил у меня продукты. Воду дядя Саша приносил сам. Детей я накормила, был хлеб, и у него даже было подсолнечное масло. Боже, неужели я держу картошку в руках и мне не дают 25 розг? Так мы начали жить, дядя Саша уходил рано на работу и поздно приходил. Девочки меня полюбили, у нас были книги, сказки, интересные рассказы, и мы со старшей дочкой читали по очереди вслух. Я на улицу не выходила, боялась, что какой-нибудь крестьянин меня выдаст. Девочки гуляли. Дядя Саша дал мне носить свои тренировочные штаны и рубаху, но я ходила босиком, то есть в его носках, обувь его была мне велика. Боже, мне не верилось, что я так живу. Ведь я была в раю и не боялась, что меня могут убить…
Был уже конец июля 1943 года. Я прожила у дяди Саши три-четыре недели.
Но счастье было коротким... Как-то днём я почувствовала какое-то недомогание, и сильно болела голова. Вечером пришёл дядя Саша, я ему подала поесть, ничего ему не сказала, но меня сильно затошнило, вырвало.
Дядя Саша испугался: «Что с тобой?!»
Подошел ко мне и вскрикнул: «Боже, что ты говоришь!» У дяди Саши был термометр, ему жена привозила все необходимое. Я смотрела температуру, у меня было около 40. Он очень испугался, оставил мне все необходимое, дал мне таблетку аспирина, еще оставил мне аспирин, взял детей и ушел. Я осталась одна, кого-нибудь позвать я боялась. Во-первых, никто не придет, потому что свирепствовал брюшной тиф. А, во-вторых, если узнают, могут сказать полицаю, и тогда меня пристрелят. Потом я узнала, что несколько человек в лагере заболели и их застрелили. Сколько дней я пролежала, я не знаю и не помню.
Но Шура узнала, что я там лежу и умираю. Шура решила: что будет, то и будет. У нас в лагере была одесситка Розочка лет 30-ти. Шура попросила, чтобы она пошла с ней забрать меня. Роза сначала отказывалась: «Ведь мы заразимся, а ей уже все равно не поможешь. Ну что, если мы ее принесем, ее все равно застрелят». Шура ответила: «Я попробую, может, ее спасу, а так она умрет». Уже потом мне Шура все рассказала…
И так они пришли за мной. Розочка помогла положить меня к Шуре на спину, и Шура два километра тащила меня на спине, а Розочка меня поддерживала… Так они меня привезли и положили на мое место в школе. Сама Шура побежала к дяде Соломону и все ему рассказала: «Спасите ее, только вы ее можете спасти».
Я уже говорила, что румыны все же начали к нам лучше относиться, уже не так строго. Они уже были уверены, что Гитлер проиграл войну. Поэтому они старались реабилитироваться перед всеми странами.
Я продолжу. Шура уговаривала дядю Соломона: «Ведь я два километра на спине ее тащила, и что теперь? Вы попробуете ее спасти?» Соломон сказал: «Ладно, попробую». Он обратился к полицаям, сказал им: «Заболела моя помощница». Полицаи знали, что плутонер относился к нему не так, как к узникам. И через два часа у школы, где мы жили, стояла коруца. Наш бригадир и сам полицай на руках положили меня в коруцу, и этот полицай, который вез меня на расправу за картошку, повез меня в Доманевку. Привез меня в больницу, там меня положили в палату, где лежали больные брюшным тифом.
Эти больные были местные крестьяне. Ведь я должна была от такого спасения, от такого счастья плакать от радости… Ведь я заново родилась… Так не бывает!
Быть угнанной в лагеря смерти, где смерть ходит рядом с нами, да притом тяжело больной, таких всегда расстреливают. А тут? Что это? Но я была в таком состоянии, что ничего не понимала… Наверно, я была без сознания…
В Доманевской больнице работали врачи-узники, евреи, начиная от профессоров, кончая санитарками. Я ничего не помню, может, мне давали какие-нибудь лекарства. Потом я узнала, что тиф не лечили, не знаю, как сейчас, но в войну не лечили, просто человек лежал и должен был пить воду и соки. Ведь до войны лекарств было мало, антибиотиков вообще не было, основным был аспирин, и при всех болезнях была диета, первые дни полное голодание, очистка кишечника, горчичные укутывания, камфора и кодаин, если нужно, давали подушки с кислородом. Обычно тифозным больным было очень тяжело ночью. Днем к больным местным крестьянам приходили родные с передачками. Палата находилась на первом этаже, и они через окно передавали виноград, соки. В палату никого не пускали, ведь тиф… Меня в палате очень жалели, уже поспел виноград, и больные меня угощали виноградом. Ночью нянечка отливала в бутылочку соки, брала у всех больных понемножку, и давала мне пить. Но так как ночью всем было плохо и поднималась высокая температура, все стонали, некоторым нужно было попить, некоторым нужно было судно. Я в таком же состоянии была, как они. Но зная, что они хорошо ко мне относятся и угощают меня, я, можно сказать, чудом поднималась, держась за кровати, ухаживала за ними. Вот так проходили дни, кто выписывался, а кто прибывал. Мне становилось лучше, появились какие-то силы, температура днём была почти нормальная, голова меньше болела, конечно,ночью температура поднималась, но меньше — до 38 и 37,5 градусов. Ко мне как-то подошла нянечка, сказала: «Дай я тебя посмотрю, приподними одеяло». Я ничего не понимала, она посмотрела и ушла. Мне стало страшно… Оказалось, что весь медперсонал решил собрать марки и купить мне костюм, так как я была почти совсем раздета. Весь медперсонал, и врачи, и санитарки, не получали зарплату, но крестьяне Доманёвки и окрестных сёл обращались к врачам, сёстрам, они их лечили, и, конечно, крестьяне были им благодарны, платили марками и продуктами.
Я расскажу: ведь не только евреи-узники не имели одежды, но и крестьяне очень плохо были одеты и в магазинах ничего не было. Поэтому мастерицы вязали из пакли юбки, костюмы и продавали их на рынке, ведь ниток не было, они из пакли пряли нитки, красили их в разные цвета и вязали. Вот они решили мне купить такой костюм. Это я потом узнала, когда меня должны были выписывать, и вот настал этот день, это была не радость, ведь мне надо было вернуться обратно в лагерь смерти… А тут уже говорили: «Вот-вот наши придут». Какое счастье и одновременно страх, ведь мы знали, что когда фашисты будут отступать, лагеря уничтожают… Поэтому мне хотелось остаться в больнице. Врач сказала: «Завтра приедут за тобой». Вечером врач и сестричка принесли мне купленный на рынке костюм из пакли. Боже, он был такой красивый. Юбка была ярко-синего цвета и отделана красным цветом. Но мне не хотелось уезжать. Я всю ночь не спала… К утру мне опять стало плохо, меня всю трясло. Сестричка делала очередной обход, подошла ко мне, а меня всю трясёт. Она позвала дежурного врача, они поставили градусник и ахнули: у меня опять поднялась высокая температура. Утром ко мне подошли два врача, осмотрели меня, а потом нянечка мне сказала, что у меня возвратный тиф, ей очень было жалко меня, и все больные меня жалели, они велели нянечке дать мне сок. А я обрадовалась, что меня оставляют в больнице, и шептала: «Господи, господи, спасибо… спасибо, ты меня услышал, спасибо, ты меня пожалел!» И так я осталась в больнице. Я думала, что при отступлении больницу, то есть врачей и медперсонал, не тронут и я тоже спасусь. Ведь они в больнице лечили не только крестьян, но и румынских офицеров и солдат.
Я очень хотела жить!.. Если я останусь жить, я отомщу за мою маму, папу, сестричку, бабушку и за всех замученных и убитых невинных людей.
Мы давали друг другу слово, что если кто-нибудь останется в живых, то он расскажет людям всей Земли, как эти звери в облике людей творили свои чудовищные дела…
И поэтому свое слово я стараюсь выполнить… Я ведь не умею писать, но я думаю, что Бог мне помогает, и мне очень хочется, если это возможно, чтобы мы могли хоть немножко к этому прикоснуться и представить, как это было… Мне очень хочется, чтобы вам казалось, что вы присутствуете и воочию видите, что происходит…
Но… когда фашисты стали отступать, прошли карательные войска СС, и они всех евреев в лагерях смерти расстреляли — и врачи, и весь медперсонал был уничтожен. Остались в живых только те узники, которым удалось спрятаться. Но это было в марте 1944 года.
А пока еще был конец августа-начало сентября 1943 года, и меня оставили в больнице. У меня была высокая температура, и мне уже было очень плохо не только ночью… Я все время думала и шептала: «Потерпи, потерпи, но зато останешься жить…»
Время шло, и я выздоравливала, и настал день, когда меня выписали, я надела свой красивый костюм. Да, я еще забыла сказать, что в нашу больницу приезжал водовоз — это был мальчик 16 лет, у него тоже все погибли. Одессит. Видно, ему кто-то сказал, что лежит девочка из Одессы. Его звали Георгий. Вдруг мне больные крестьяне сказали, что меня кто-то зовет. Я не поняла, ведь у меня в Доманевке никого не было. Я уже могла вставать и потихоньку подошла к окну, и увидела незнакомого мальчика. Я ему сказала: «Кто ты? Я тебя не знаю». Он ответил: «Я принес тебе постолы (это кусок свиной кожи по размеру ступни, по краям стянут кожаным шнурком, заменял обувь), я одессит, у меня тоже погибли все родные, а ты где жила? Ведь если мы выживем, то встретимся с тобой в Одессе!» Я дала свой адрес: Свердлова (Канатная), 75, кв. 18. Он сказал, что живет на Ленина (Ришельевская возле кинотеатра).
Он еще два раза приходил ко мне и рассказывал, что ему удается помогать местным крестьянам, а они его за это кормят и даже дают немного марок. Однажды он приносил мне омлет. Боже, как было вкусно. Больше я его не видела. Все же меня отправили в мой лагерь смерти, я поехала, нарядная, на мне был надет костюм и на ногах постолы.
Я приехала. Шура знала и приготовила постель — свежую солому. Шуре опять пришлось утихомирить этих румынских евреев. Они кричали: «Мы не хотим заразиться!» Шура сказала: «Вы чего кричите, скоро нас все равно убьют, наша Красная армия на подходе!»
Они кричали: «Наши румыны нас не расстреляют, как вас, жидкоммунистов». Вот такая была встреча. Первое время я у дяди Соломона сшивала мех. Он сказал своей жене, чтобы она меня никуда не посылала и чтобы я не таскала воду, не стирала.
Дядя Саша своих детей тут же отправил домой. Я не знала, как он жене сообщил, потом мне рассказали, что из нашего села часто ездили в Одессу наши крестьяне, а он жене передавал продукты, и, конечно, они ей привезли детей. Вот видите, и так бывает, что из лагеря смерти муж жене посылает продукты и посуду (ведра, кастрюли и другое), а жена их продает. Так проходила жизнь в лагере, людей по-прежнему гнали на работу, за провинность наказывали.
Ячменная мука давно кончилась, нас не кормили… Люди голодали, от истощения и побоев умирали, а истощенных расстреливали. Но это уже не было так часто, румыны знали, что Гитлер побежден, мы это тоже знали и уже не так боялись 25 розг, как боялись карателей войска СС, при отступлении весь лагерь будет расстрелян.
Наступила зима 1944 года, года нашего освобождения, и каждый молился, чтобы остаться в живых. Но пока шла зима, и узники работали на разных работах, в том числе продолжали строить дорогу в Одессу, и по-прежнему надсмотрщики и норма…
И все же опять меня Бог спасал, я по-прежнему работала у дяди Соломона, только жена дяди Соломона не разрешала давать мне что-нибудь поесть. Дядя, крадучись, давал мне картошку и мамалыгу, но это было редко. Дядя Саша заходил к Соломону и тоже приносил мне картошки, а иногда в баночке суп. Это для меня было счастьем. Праздником.
В начале февраля 1944 года все уже знали, что фашисты отступают. Наш плутонер к концу 1943 года женился на украинке с ребенком из нашего совхоза. Свадьба была шикарная, гуляли несколько дней. Муж ее на фронте, а она вышла замуж за нашего плутонера.
Все эти годы, пока наш плутонер был начальником нашего лагеря, жила у него одна узница, молодая румынская еврейка, считалось, что она работает у него секретарем. Она была очень красивая, конечно, жила в полном достатке, ни в чем не нуждалась. Но когда к нему приезжали в гости офицеры, приезжало большое начальство, то на третье блюдо он угощал Дорой, так звали эту красивую румынскую еврейку. Шли слухи, что когда будут отступать фашисты, то он за нее поплатится. Даже офицеры и то начальство, которое у него гуляло, выдадут его, что он прятал еврейку. Он Дору застрелил. Наши офицеры и солдаты переоделись и убежали. Можно сказать, что мы были свободны от нашей охраны.
Поэтому каждый узник из лагеря смерти старался спастись. Ведь евреи знали, что через совхоз пройдут карательные войска СС, и конечно, весь лагерь будет уничтожен. Поэтому многие евреи бежали в села, вглубь, подальше от грейдера.
Симочка-гадалочка с дочкой Леночкой спаслись. Их спасла одна крестьянка из другой деревни, которой она гадала. Но она прожила недолго. Розочка осталась жива и тоже прожила недолго.
Я в то время не знала, где Шура и Семочка. Это было уже в начале марта 1944 года.
Дядя Саша зашел к Соломону, и они о чем-то говорили. Потом дядя Саша подошел ко мне и сказал: «Пойдем со мной». Я была удивлена, ведь детей он отправил. Я спросила: «Куда?» Дядя Соломон сказал, что мне нужно идти с дядей Сашей. Я пошла. Дядя Саша сказал: «Ты пойдешь ко мне, но прежде переоденешься». Он дал мне свои штаны и рубашку. Я спросила: «Зачем мне переодеваться — твой костюм весь во вшах?»
Я отошла в кусты и переоделась. Он мне велел оставить костюм, и я оставила его в кустах, но мне было очень жаль его. Когда мы шли к дяде Саше на ферму, он сказал мне, что велел девочке Лиде, чтобы она к нам тоже пришла, я постарался спасти себя и вас. Если будут уничтожать лагерь, то ее тоже убьют, несмотря на то что у нее мама русская, что она блондинка и совсем не похожа на еврейку. А на ферме, рядом с крестьянами, мы можем спастись, наши крестьяне меня не выдадут. Когда мы пришли на ферму, то Лида была уже там. Мы спустились в так называемую хату дяди Саши. Он сказал: «Когда немцы придут на ферму, то ты поползешь на печь, и мы скажем, что там лежит бабуля, завяжешь себя платком, будешь там лежать… А мы с Лидой не похожи, при этом меня крестьяне не выдадут, я для них все делал, что бы они меня ни попросили. Они знают, что у меня жена украинка, детей моих тоже знают. Я, надеюсь, что мы спасемся». Лиде он тоже дал платье жены, свою одежду она выбросила.
В марте 1944 года при отступлении немцы шли через наш совхоз. Сначала шел обоз, на ферме поселилась армия генерала Власова — это наш советский генерал, который перешел на сторону Гитлера. Он собрал армию из военнопленных. Там были поляки, белорусы, прибалтийцы, грузины, русские, украинцы и другие.
Но Гитлер не доверял армии генерала Власова, поэтому они находились в обозе. Оружия у них не было. Оружие было только у немцев.
Немцы следили, можно сказать, были надсмотрщиками над военнопленными-солдатами. У дяди Саши тоже поселился обоз генерала Власова, среди них тоже были солдаты разных национальностей и, конечно, немцы…
Перед их приходом, как мы договорились, я полезла на печь, обмотала голову платком и закуталась в старый ватник, который дал мне дядя Саша.
Господи… Ведь не ожидали, не знали, что впереди вой ска у них идет обоз, и пока идут бои, обоз расселится по хатам.
Дядя Саша ведь хотел меня спрятать на случай, если карательные войска СС придут и на ферму искать евреев, а вышло, что вместо того чтобы спрятаться от фашистов, я нахожусь с ними в одной хате… Если бы мы только знали, то дядя Саша, возможно, нашел бы другое место, где меня спрятать…
Мне стало страшно… Когда они поселились,они повесили карбид на стенках вместо ламп, карбид светил круглосуточно, и было светло как днем. Ведь в этом подвальном помещении было темно, только почти у самого потолка было окошко.
Когда стало светло, они осмотрели тщательно все помещение, и когда они увидели, что на печи что-то лежит (я свернулась буквально в комочек), то дяде Саше пришлось сказать, что на печи лежит старая бабулька, и они успокоились.
Когда они выходили, Лида мне давала воды и ночной горшок дяди Сашиных детей. Но приходилось иногда терпеть… Спасибо Лидочке! А что оставалось делать? Каждый день казался годом… ведь всегда стоял вопрос жизни.
Я очень хотела жить! Так прошло три дня… Я еще очень волновалась за Шуру с Семочкой. Но еще в начале февраля 1944 года Шура мне рассказала, что она договорилась и приглядела то место, где можно будет спрятаться, когда придут немцы.
Я все время мысленно шептала: «Господи, помоги Шуре, Семочке, они должны остаться жить». Но сама не знала, что через секунду будет… Мы еще очень боялись, что меня увидят… Ведь так называемые карбидовые лампы светили как днем целыми сутками. Как-то один солдат подошел к печи и стал кричать «бабуля, бабуля» и совать мне еду. Дядя Саша стал говорить: «Не трогай ее, ведь она старенькая, пусть спит». Солдат еще покричал и ушел. На другой день он опять звал «бабуля, бабуля». Я молчала. Он дяде Саше сказал по-польски: «Может, она заболела?
Почему молчит?» Мне было очень страшно, ведь в комнате светло. Через 10 – 20 минут немец встал на табуретку, включил батарейку и направил ее на меня, стал кричать, стал меня тащить, мне пришлось спуститься.
Потом дядя Саша сказал: «Я был уверен, что нам капут — нас расстреляют, даже за то, что мы прячем еврейку». Немец снял платок и, когда увидел меня, стал смеяться. Все солдаты, конечно, тоже смеялись, хлопали в ладоши и все приговаривали: «бабуля, бабуля». Я стояла оцепенев. Один русский сказал: «Не бойся, они тебя не тронут, не то время, они сами проклинают Гитлера».
Я заплакала, нет, у меня просто текли слезы… Дядя Саша и Лида ушли в другую комнату.
Немцы на меня долго смотрели, а я стояла и была уверена, что это все, это конец…
Мне не было страшно, мне было только очень обидно:
вот-вот придут русские… Но я стояла, а он один все на меня смотрел, солдаты притихли.
Он стоял напротив меня и все смотрел, смотрел… Мне казалось, что прошла вечность… Я только думала: скорей, скорей, что он медлит… И вдруг он надел на меня немецкий тулуп, кипенно белый, и солдатскую шапку, на ногах у меня были постолы, хотя они уже были с дырками.
Он дал мне два ведра и велел принести воды. Мне пришлось идти. Я пошла к колодцу. Ведь от фермы до колодца больше двух километров. Между фермой и совхозом был лесок. Когда я проходила по дороге, я увидела немецких солдат и оружие; слышала стрельбу, но продолжала идти, на меня никто не обращал внимания. Когда я шла по совхозу, заметила, что никого нет, а когда поднималась к колодцу, увидела на грейдере нашу армию, шла перестрелка…
А я одна с ведрами, и больше никого…
Набрала воды, пошла обратно… Ни о чем не думала… страх пропал… Шла и несла воду, не понимая, что происходит…
Ладно, я шла мимо немцев, одетая в немецкий тулуп и солдатскую шапку, но когда я набирала воду из колодца, меня очень хорошо было видно с грейдера в немецкой шубе, почему они меня не застрелили? До сих пор не могу понять, мне говорили, что они меня разглядели в бинокль… Не знаю… Я принесла два ведра воды, конечно, не полных, по дороге вода немного разлилась. Когда пришла, власовцы встретили меня с криком, они хлопали в ладоши, а другие хлопали по плечу… Я стояла и не понимала, что происходит.
Власовцы забрали у меня ведра, а я все стояла… Подошел немец, который меня одевал, стал что-то нашептывать и креститься. Я продолжала стоять в оцепенении, он велел снять тулуп, я сняла тулуп и шапку.
Немец велел мне сесть. Я села на табуретку, сидела, а они о чем-то говорили, я ничего не слышала. Дядя Саша потом рассказывал, что он подумал, я потеряла рассудок и что власовец-латыш перевел ему, что сказал немец. Немец сказал: «Я ее хотел застрелить, а потом решил, что пользы от нее будет больше, если ее пошлю набрать воды. Если ее не расстреляют, то она принесет нам воды, а застрелить я ее всегда успею. Но теперь я понял, что если она пришла живая и принесла воды… то это значит Богу так угодно… Поэтому она должна жить». Подошел ко мне и стал креститься, что-то шептал и протянул мне плитку шоколада.
Я сидела, не могла двигаться, он шоколад положил мне на колени, что-то шептал и крестился. Я еще долго сидела и молчала, а вокруг была тишина…
Дядя Саша поднял меня и повел в другую комнату, дал мне горячей воды, и только тогда, когда я пила воду, у меня потекли слезы… Дядя Саша сказал Лиде: «Слава Богу, она ожила!»
Я хочу еще рассказать, как Гитлер обеспечивал свою армию: и одеждой, и едой, и даже солдаты армии генерала Власова имели полный набор продуктов (как у нас теперь говорят, продовольственную корзину).
Я сама видела, когда они садились есть, у них были несколько пластмассовых емкостей с закручивающимися крышками, в которых были продукты: шоколадное масло, сыры, прессованная ветчина, какао, плитки шоколада и другое… Были термосы для воды и горячих блюд. У нас до вой ны такой емкости с закручивающимися крышками не было.
Сравнить с питанием наших солдат это невозможно… Но советская Красная Армия, наш народ всех национальностей выстоял, победил. Нет величия без простоты, добра и правды, писал Лев Толстой.
Так продолжалось еще несколько дней. На грейдере наши, внизу — немцы.
Я старалась меньше попадаться немцам на глаза. Больше находилась во второй комнате. В совхоз ночью сначала вошла наша разведка, нам потом рассказали наши солдаты, что в селе мало оказалось немецких войск, и они, конечно, с боем вошли в село раньше, чем ожидали.
Карательные войска СС прошли через наш совхоз, долго не задерживаясь, но времени было достаточно, чтобы уничтожить лагерь евреев. Нам рассказали крестьяне, что когда каратели вошли, то стали искать румынское начальство, но они все разбежались… Тогда они стали ходить по крестьянским хатам. Немцы направляли на людей оружие, спрашивали: «Юде, юде?» И конечно, им показывали лагеря евреев. Я уже говорила, что евреи, которые смогли убежать, спрятаться, остались в живых. Остальные остались на своих местах, они говорили: «Вот видите, наша охрана уже убежала, немцы находятся в совхозе, нас не трогают.
Им сейчас не до нас… Вот придут наши… мы их дождемся, мы будем жить! А если пустимся в дорогу, неизвестно, что тогда может быть. Еще день, два, и будем совсем свободны! Тогда пойдем по своим домам, а сейчас лучше не двигаться!» Но, к сожалению, их всех расстреляли…
Я и Лида продолжали жить у дяди Саши. На нашей ферме в каждой хате находились власовцы, дядя Саша говорил: видите, уже несколько дней живут у нас власовцы, а соседи нас не выдают.
Мы считали не только дни и ночи, но часы и минуты… Уже конец марта, я говорила, что ночью 28 марта 1944 года наша разведка вошла в совхоз, убедившись, что немецкое во йско намного меньше, чем наше. Красная Армия на рассвете вошла в совхоз. На ферме тоже по приказу отступать власовцы ушли, вернее, бежали ночью…
В этой суете я сумела пробраться наверх и спрятаться в кустах, ведь до последней минуты, пока не пришли наши, смерть ходила рядом. Кто знал, что они еще могут сделать с тобой в последние минуты.
Утром 28 марта 1944 года фашистов уже не было! Боже, мы живы, мы свободны!!!
И вдруг мы увидели двух солдат генерала Власова, это были поляк и белорус. Они сказали: «Мы остались, а там пусть разбираются. Мы не стреляли, мы не убивали, у нас даже не было оружия, мы находились в обозе, мы ведь пленные и думали: если завербуемся, то нам, может быть, удастся перейти к нашим… вот мы и остались!»
Господи, Господи, ведь можно миллион раз говорить, что мы свободны! мы свободны! Свобода! Мы заново родились! 22 июня 1941 года, в воскресенье, Гитлер вероломно напал на нас, на Советский Союз.
16 октября 1941 года он оккупировал Одессу, и только 28 марта 1944 года мы, жертвы холокоста, получили свободу!
Страницы 1-21 Предисловие Оккупация Лагерь После освобождения