"Помните!"

Я хочу еще рассказать о моих близких родственниках. У мамы в Одессе жили три сестры. У тети Хоны муж и старший сын Юзя 1922 года рождения ушли на фронт. Муж, вернувшийся с фронта инвалидом, в 1973 г. уехал в Израиль и умер там. А сын Юзя погиб на фронте. Тетя Хона вместе с младшим сыном Фимочкой погибли в первые дни оккупации — их расстреляли. Старшая сестра тетя Маня с младшей дочерью Фридочкой были выгнаны из дому в первые дни оккупации и были расстреляны на Дальнике. Ее старшую дочь Адель прятал один русский парень. Ему удалось сделать ей русский паспорт (она не была похожа на еврейку), и он женился на ней. Таким образом он хотел спасти ей жизнь. Об Адели я еще напишу. Осталась в живых только средняя дочь Рива и сейчас она живет в Ленинграде. Ей посчастливилось, так как перед войной она поехала в гости к родственникам в Ленинград, вернуться в Одессу к матери ей не удалось, и она эвакуировалась. Таким образом, она одна из всех родственников, которые жили в Одессе, избежала смерти. У тети Рахили, когда началась война, было двое маленьких детишек. В первые дни войны ее муж ушел на фронт, где погиб. Когда в Одессу вошли оккупанты и стали выгонять из домов евреев, то соседи тети Рахили попросили румынских солдат, чтобы они ее не трогали, так как дети маленькие и больные. Солдаты ответили: «Ладно, пусть пока живут». Дом по улице Свердлова № 64, в котором жила Рахиль с детьми, был небольшим, соседи между собой жили дружно. И пока Рахиль жила с детьми у себя дома, то соседи постоянно приносили им еду, лекарства и помогали во всем. Потом уже, в феврале 1942 г., когда стали проводить облавы в домах, на базарах, улицах и искали последних прятавшихся евреев, то Рахиль с детьми выгнали. Мне потом смотритель дома рассказала, что на нее было страшно смотреть: она была как безумная, держала на руках мертвого младшего ребенка. Какой страшной смертью они погибли, я не знаю. Очевидцы мне рассказывали, что на Дальнике людей заставляли копать рвы. Потом у матерей вырывали детей и бросали их живыми в ров. Палачи говорили: «На такое семя пулю жалко». Может быть, и дети Рахили были брошены в такой ров. Вот так большая дружная семья была уничтожена.

К концу декабря 1941 г. вышел новый и последний приказ, относящийся к евреям: все евреи, без исключения, должны явиться на Слободку. И на сборы опять давали два дня.

После этого приказа солдаты и домоуправ ходили по домам и предупреждали дворников о том, чтобы они объявили всем своим жильцам: «Если найдут хотя бы одного еврея, даже ребенка, спрятанного соседями, то эти люди будут отправлены вместе с евреями, а дворник этого дома будет повешен на воротах». Поэтому евреям никакой шанс на спасение не был оставлен. После этого предупреждения стало больше людей, выдававших евреев. Одни выдавали из-за боязни, а другие — злобно и радостно. Но наперекор всему находились люди, украинцы, русские и другие, которые, рискуя жизнью, пытались спасти евреев. Об этом я еще расскажу.

Этот последний приказ не оставлял никакой надежды на то, что фашисты нас не уничтожат. Но, несмотря ни на что, распространялись обнадеживающие слухи. Так, например, в квартиру Фабрикант (бабушка и парализованный дедушка), где находились мама, сестричка и я, зашла соседка (русская) и стала нас успокаивать. Она рассказала, что евреев больше не будут уничтожать, так как немцы обещали отдать Одессу и Одесскую область румынам, если они будут воевать вместе с немцами. Поэтому одесские евреи будут принадлежать Румынии, и Антонеску добился, чтобы евреев больше не убивали. Согласно последнему приказу, оставшихся в живых евреев будут отправлять в лагеря, называемые гетто, на работы. Соседка добавила: «Я рада за вас. Вас не убьют, и вы дождетесь наших».

Опять надежда. Да, надежда — это единственная капля радости, которая оставалась людям перед неминуемой гибелью. Но оказалось, что эти слухи распространяли сами фашисты, чтобы люди, подлежащие уничтожению, с надеждой спокойно шли на смерть. Но я все это чувствовала и не верила слухам. Я знала, что нас уничтожат.

Мама договорилась с соседями по двору, их звали Леня и Надя, о том, что они меня спрячут. Они раньше жили на «черном дворе», так называли второй двор нашего дома по улице Свердлова, 75. Когда пришли немцы, то Леня и Надя перебрались в квартиру в нашей парадной, из которой эвакуировались соседи.

Вдруг я вспомнила девушку, отец которой был ранее в заключении как заложник на пункте (угол улиц Чкалова и Пушкинской). Когда мы с девушкой спасли этого русского мужчину (о чем я писала ранее), то он дал мне свой адрес и обещал помочь — отправить в деревню. Я об этом рассказала маме и предложила отправить Адочку в деревню, чтобы спасти ее. Мама ответила, что Адочка никуда от нее не уйдет. Но все же я решила пойти по этому адресу. Вдруг такое счастье, может быть, они смогут отправить в деревню всех нас или хотя бы кого-нибудь. Ведь моя мама была молодой — ей было всего 36 лет.

Я пошла по адресу и думала: вот нас спасут, какое счастье, мы останемся жить. Он нам обязательно поможет. Ведь тогда на пункте, когда мы его спасли, он был так благодарен и сам дал мне адрес. Вот так я думала, когда шла к своему спасителю. И никак понять не могла, почему я раньше к нему не обратилась. Так со своими мыслями я незаметно подошла к их дому.

Когда я постучалась в дверь, то мне открыла женщина. Я спросила дядю Колю. В это время он вышел, и я сказала: «Дядя Коля, вот я пришла». Он смотрел на меня и молчал. Тогда я сказала: «Помните меня? Там, на пункте?» Он меня перебил и сказал, что ничего не помнит и ничего не знает, а я ошиблась адресом. Я стояла в коридоре, и тогда он меня вытолкнул и захлопнул дверь. Я так и осталась стоять у двери. Мне сдавило горло, мне казалось, что меня кто-то душит. Я никак не могла отойти от двери. Мне очень хотелось увидеть ту девушку (его дочь). Мне только хотелось посмотреть ей в глаза. Постояв еще некоторое время, я пошла домой.

Когда я пришла, то увидела, что мама собирает самые ценные вещи. Она мне рассказала, что бабушка Фабрикант договорилась с очень хорошим порядочным человеком, который обещал взять вещи на хранение. Этот человек поселился в квартире эвакуированных соседей. Бабушка сказала маме, что если она желает, то можно договориться с этим человеком и он возьмет также наши вещи на хранение. Может быть, если кто-нибудь из нас уцелеет, то хоть что-нибудь останется на первое время. Мама очень спешила и говорила, что этот человек должен сейчас прий ти. Одну часть вещей мама отдала ему, а другую часть бабушка Фабрикант отдала со своими вещами другим соседям. Мама часть вещей отдала также Лене и Наде, чтобы отблагодарить людей, которые берутся спасти меня. Леня перетащил в свою квартиру пианино, швейную машину, люстру и другие вещи. Я в пианино бросила мою и Адочкину фотографии. (Когда я вернулась из лагеря в Одессу, то достала эти фотографии, и они сейчас хранятся у меня.)

Мама кое-что запрятала еще на чердаке. Потом мама стала собирать нас в последний поход… Собрала самое необходимое. 

Утром третьего дня Леня пришел за мной. Он работал на стекольном заводе. Я не хотела идти, мне было очень страшно расстаться с мамой и сестричкой. Я все говорила: «Ведь мы все равно погибнем, так зачем ты меня гонишь от себя?» Мама ответила: «Ты спасешься, ты должна жить». Потом она обратилась к Лене: «Ну, идите, идите же». Я в слезах попрощалась с мамой, Адочкой и пошла. Леня сказал маме, чтобы она не волновалась, он все устроил и обо всем договорился.

Леня привел меня к каким-то людям. Они жили недалеко от стекольного завода. Они приняли меня хорошо, накормили, и я осталась у них. Леня обещал прийти завтра. На следующий день он пришел, но больше не появлялся. Я пробыла у этих людей несколько дней. Там жили хозяйка с мужем, дочь и бабушка. Помню, под Новый 1942 год бабушка сказала, что ночью будем гадать. Гадали так: растапливали воск и выливали на воду, а когда он застывал, то смотрели, что получится. Я тоже гадала. Когда я все проделала, то бабушка посмотрела и сказала, что меня ждет дорога. Наступил новый 1942 год. Зима была очень суровой. Старые люди говорили, что такой холодной зимы в Одессе они не помнят. Несколько раз хозяйка спрашивала: «Когда придет Леня?» Я сказала, что, вероятно, он заболел и поэтому не приходит. Потом, через несколько дней, она мне сказала: «Соседи говорят, что мы прячем еврейку. Мы боимся. Если ты не нужна Лене и он тебя подбросил нам и умыл руки, то мы не хотим за тебя отвечать. Немедленно уходи, так как каждую минуту могут явиться немцы». Я оделась и вышла. Бабушка мне шепнула: «Дитонька, ты останешься жить, так говорит гадание, крепись».

Дорогу я не знала, и они мне сказали, чтобы я пошла по железнодорожному полотну и так я войду в Одессу. Идти мне было некуда. Мамы и Адочки в Одессе уже не было. Где они и что с ними, я не знала. Когда я вышла на железнодорожное полотно, то ноги стали утопать в снегу, и я пошла по шпалам. Но, как оказалось, я пошла в противоположную сторону. Шла я очень долго. Никого вокруг не было. 

Потом где-то вдалеке я увидела человека. Я изо всех сил побежала, перепрыгивая через шпалы, догнала его и спросила, ведет ли эта дорога в Одессу. Он ответил, что Одесса в противоположной стороне. Я повернулась и опять пошла. Был сильный мороз и ветер. А я шла, шла долго, и опять ни одной живой души. Потом увидела, что к железной дороге приближаются два человека, Они были недалеко, и я их догнала. Это были мужчина и женщина. Я еще раз спросила, правильно ли я иду в Одессу, и попросила разрешения пойти вместе с ними. У них были корзины. Они мне сказали, чтобы я помогла им, и дали мне одну корзину. Мне, конечно, было очень тяжело, но я была рада, что не одна. Я еле успевала за ними. Но все же у меня в душе таилась надежда,что Леня меня не бросил, наверное, он заболел. Я шла и думала: «Только добраться домой, а там Леня все уладит, ведь он обещал маме». Это мне придавало силы.

В Одессу пришли к вечеру. Ворота нашего дома были еще открыты — значит, не было еще 18 часов и комендантский час еще не наступил. Я заглянула во двор — там никого не было — и тихонько проскользнула в нашу парадную. Я постучалась к Лене и Наде в дверь. Мне открыли. Я все рассказала Лене, который как раз пришел с работы. Он сказал, что был очень занят. Очень удивился, что меня выгнали, и обещал завтра все уладить. Надя раздела меня. Я очень промерзла, и меня всю трясло. Мне дали горячий чай, и я немного согрелась. Несмотря на то что я давно не ела, кушать не хотелось. Потом я поднялась к нам домой и взяла белье. Надя нагрела воду и выкупала меня. Ноги были сильно отморожены. Все тело болело, и сильно болели голова и горло. Она дала мне аспирин, и я заснула. Ночью мне стало совсем плохо. Я вся горела, но лежала тихо, так как боялась разбудить их. Утром Леня сказал, что пойдет на работу и обо всем договорится. Когда он ушел, то я сказала Наде, что мне очень плохо. Она измерила температуру — было 39 градусов. Она опять дала мне аспирин и горячего молока. Я пробыла у них два дня. Леня сказал мне, что все уладил и когда я выздоровею, то он отправит меня в деревню.

Когда Надя пришла с Привоза, то рассказала, что встретила одну соседку-еврейку и та рассказала, что евреи живут на Слободке в частных домах, платят 1 марку в сутки и мои мама с сестричкой тоже живут у этой хозяйки. Они находятся в большой пустой комнате, каждый имеет свое место на полу, а всего в этой комнате живет около 20 человек. Она сказала адрес. Так я узнала, что мама с Адочкой еще живы. Я стала мечтать, что когда Леня отправит меня в деревню, то, может быть, смогу там договориться, чтобы маму и сестричку тоже переправили в деревню. Ведь мама спрятала вещи на чердаке и можно будет заплатить. Только бы они были живы.

Так прошло два дня. На третий день Надя сказала мне, чтобы я поднялась на чердак, так как кто-то из дома меня заметил и сказал, что донесет. Ночью Надя обещала прий ти за мной. Я оделась и поднялась на чердак. Там лежали наши одеяло, коврик и тряпки. На чердаке я просидела весь день. Когда я раньше там сидела с мамой и сестричкой, то было не так страшно, но быть весь день одной очень жутко. Я слышала голоса соседей во дворе. Ведь в этом доме я родилась, это моя родина, и я никак не могла понять, почему я должна прятаться, умирать от страха на чердаке, а русские соседи в это время свободно ходят по двору, а по улице бегают девчонки и мальчишки. Чем они лучше меня? И опять — за что? За что? Так я просидела весь день и ждала, что Надя поднимется на чердак, хотя раз принесет попить — ведь у меня еще болело горло, во рту все пересохло. Но она не пришла ни днем, ни ночью.

Утром я спустилась и тихонько постучала. Надя открыла мне, но не впустила и сказала, что больше держать меня не может, так как у кого находят коммунистов и евреев, то тех выгоняют вместе с ними, а дворника вешают на воротах. Она сказала: «Бабушку Фабрикант еще не выгнали. Пойди к ней — ей терять нечего». Я хотела спросить: «А как же деревня? Ведь Леня договорился», но не успела — дверь уже была закрыта. Я спустилась вниз и постучалась к бабушке Фабрикант. Она в страхе приоткрыла дверь и замахала руками — «Уходи, уходи». Больше мне некуда было идти. Я поднялась наверх, открыла дверь и вошла домой. Закрыла ставни, в полумраке подошла к кровати, легла и укрылась одеялом.

Ой, боже, какое блаженство! Я дома, и это после чердака и вообще за все время. Ведь в новом году я еще не была дома. Я решила — никогда и никуда не выходить. Все равно убьют, так пусть убивают в родном доме. Здесь я родилась и здесь я умру. Я уснула и спала сутки. Конечно, я просыпалась. Снились все эпизоды и все перенесенное. (И до сих пор снится — ночью я там, у фашистов. А в данный момент у меня все перемешалось — прошлое и настоящее.) Еще два дня жила дома. Вдруг в дверь постучали, но я молчала. Стали дергать за ручку, а потом я услышала голос дворника. Она кричала: «Открой немедленно, открой. Я знаю, что ты дома». Я не хотела открывать, но, видно, нервы не выдержали, и я открыла дверь. Она сказала, что если будет облава и меня найдут, то ее повесят. «Тебе ведь все равно, днем раньше, днем позже, и тут уж ничего не поделаешь. А из-за тебя меня повесят». Я ответила ей, чтобы она не волновалась. Я ее смерти не хочу и через десять минут уйду. Дворник ушла. Я до сих пор не могу понять — как она узнала? Может быть, когда я открывала кран или ходила в туалет, а под нами, на втором этаже, жила молдаванка — очень вредная старуха, и только она могла донести. Я взяла пододеяльник, простыни, штанишки, рубашки и еще кое-что, сложила все в сумку, оделась потеплей, надела полушубок и опять вышла из дома.

Я решила пойти на Привоз. На Привозе я продала белье и купила семечки (ведь семечки были дешевле всего, и можно было приглушить голод). Потом я направилась в молочный корпус. В это время ко мне подбежала девчонка, схватила меня за рукав и потащила за собой. Она прошептала: «Бежим, сейчас будет облава». Когда мы убежали, то она мне сказала, что услышала, как одна торговка указала на меня. Потом я узнала, что эта девчонка не одна и их целая компания. Среди них были украинские, русские и еврейские ребята. Она повела меня в сторону, где торговали хозяйственными товарами, красками, и в этом районе Привоза не было так многолюдно. Она привела меня в пустой киоск, который спереди был забит досками. Там сидели еще девочка и мальчик. Они меня не расспрашивали и только спросили, где я ночую. Я ответила, что мне негде ночевать. Девчонка, которая меня привела, была русской, и звали ее Наташей. Другой девочкой была Лена, а как звали мальчика, я уже не помню. Наташа сказала, чтобы я с ними посидела, так как меня могут поймать, и она ушла. Мы сидели втроем и молчали. Потом пришла Наташа и сказала, чтобы мы по одному незаметно вышли. Она пойдет, и мы должны идти за ней. Так мы и сделали.

Наташа привела нас на кладбище, но не через ворота — у них была лазейка. Она завела нас с Леной в склеп. Потом пришло еще несколько ребят, и они расположились в другом склепе. В склепе лежали какие-то тряпки, солома. Мы там сидели, тесно прижавшись друг к другу, и согревали друг друга своими телами. Так прошла ночь. В склепе была банка с водой. Утром все ушли, а мне велели, чтобы я не выходила из кладбища. Ребята сказали, что постараются украсть у какой-нибудь торговки сумку с документами для меня. Они уже и раньше делали это: выбирали «жертву» помоложе, один из них хватал что-либо из корзины и бежал, а когда торговка бросалась за ним, то другой сзади забирал сумку, на которой она обычно сидела. Вечером они опять пришли и принесли поесть. На следующий день они снова ушли.

Лена заболела, она вся горела, и нельзя было оставлять ее одну. Наташа сказала мне: «Оставайся с Леной, тем более что тебе некуда идти. А на кладбище пока безопасно, так как немцы и румыны не были еще здесь». Я весь день сидела с Леной. Ей было очень плохо, она бредила. Я просто не знала, что делать. Вечером пришли Наташа и ребята, принесли лекарство и еду. Мы сделали все, чтобы облегчить состояние Лены. Потом мы все сидели на скамейке у какой-то могилы и говорили о многом. Ребята рассказывали, что Москва наша, что фашистам никогда не видать Москвы, а 7 ноября на Красной площади был парад и выступал Сталин. Мы мечтали, какая будет жизнь, когда прогонят фашистов. Меня успокаивали, говорили, что обязательно достанут мне документ, чтобы я смогла уехать в деревню. У Наташи в деревне есть родственники, и ребята меня отвезут к ним. Наташа сказала мне шепотом, что там партизаны и двух мальчишек они уже переправили к ним. Нужно только потерпеть, и все будет скоро сделано. А пока мне следует быть на кладбище, тем более что Лена так больна. Наташа обещала найти врача и место, чтобы забрать Лену отсюда, так как иначе она погибнет. Я не смогла сдержаться и заплакала — мне было очень жалко Лену. Наташа еще сказала, что ребят не следует бояться: «Они уже многим помогли и тебе помогут». На кладбище спокойно, облав нет и людей почти нет — ведь зима. Я была такая счастливая и верила ей.

На следующий день Наташа пришла очень расстроенная и сказала, что румыны арестовали почти всех ребят. Оказалось, что на Привозе какой-то мужик указал патрулю на ребят как на воров, и их забрали. (Румыны не терпели воров, избивали их до неузнаваемости. Это я сама видела, когда сидела в полиции, и об этом я еще расскажу.) Поэтому я очень испугалась, так как ребята были совсем юные — 13 – 15 лет. Потом Наташа сказала, что нашла место («теплый сарай») и завтра туда перенесут Лену. Она также договорилась с врачом. Наташа также постарается узнать что-либо о ребятах. Утром Наташа, предупредив, что придет не одна, ушла. Лена сильно кашляла, и ей становилось все хуже. Единственная надежда была на то, что Наташа сегодня заберет Лену и спасет ее. Весь этот день я ждала. Каждый час, каждая минута казались вечностью. Все шептала: «Уже скоро, скоро…» Так я дождалась сумерек и все прислушивалась к каждому шороху. А Наташа не появлялась… Наступила ночь. Я всю ночь провела с Леной. Мне казалось, что эта ночь самая страшная за все время со дня начала войны.

Больше Наташу и ребят я никогда уже не видела. Так и по сей день не знаю, что случилось. Из того, что мне говорила Наташа, я только могу догадываться… Несмотря на то что Наташа русская, она тоже боялась ночевать дома. Где ее родные и с кем она живет — она не говорила, а я не спрашивала. Я поняла, что и она боялась, чтобы ее не узнали. К тому же ее разговоры о партизанах… Я была уверена, что с Наташей произошло несчастье. Что делать? Что делать? Одно было ясно, что оставаться на кладбище нельзя. Но как же Лена? Ведь надо спасать Лену… И сама себе отвечала: «Спокойно, спокойно, сейчас придумаю…» Единственное, я твердо знала, что Лену с кладбища надо забрать и нужно было найти людей, которые бы устроили Лену, — ведь она была еврейкой. Но как довериться, ведь не знаешь людей. Кто поможет, а кто предаст? В лучшем случае, только откажет…

И все же нужно было идти в город. Я сказала Лене: «Леночка, пойду в город, что-нибудь придумаю. Жди меня, я тебя не брошу». Леночка ничего не ответила. Я накрыла ее всеми тряпками, которые там были, и пошла. Я очень промерзла и чтобы как-нибудь согреться, заходила в магазины и становилась в очередь, но когда оставалось человека три до меня, то уходила. Так я немного отогревалась. Потом пошла на Привоз в надежде, что увижу Наташу. Но Наташу я не нашла. У меня были марки, так как я раньше продала белье. Мне нужно было что-нибудь купить для Лены, и я решила пойти в молочный корпус. Много денег тратить я не имела права и поэтому делала вид, что пробую, как это было принято в Одессе. Я ходила по прилавкам и пробовала творог, брынзу, масло. А когда приглушила голод, то купила. Конечно, был большой риск так свободно ходить по базару (но где его не было?). Ведь меня могли выдать. К тому же периодически устраивали облавы. Ведь каждая минута жизни могла быть последней. Но без Привоза мне было не выжить. На сей раз все обошлось благополучно. Я купила творог, масло, а потом вышла из молочного корпуса и купила семечки и лепешки из гороха. Значит — еда есть. Но все это время, пока я находилась в городе и на Привозе, я ни на минуту не прекращала думать о Лене, как забрать ее с кладбища. Я ходила и все смотрела на лица людей. Все время думала: «К кому подойти? Кто поможет?» Я все не решалась — боялась.

Я вышла с Привоза, пошла по улице Карла Маркса, зашла во двор и постучалась в какую-то квартиру. Дверь открыла женщина. Я ей объяснила все. Ответила: «Уходи, уходи — у соседей живут румыны». Я зашла еще в две квартиры, но все повторилось. Я была в отчаянии, не знала, что делать, и вернулась на кладбище. Когда я пришла, Лена была без сознания. Я села и прижалась к ней. Так и не заметила, как заснула. Ночью Лена пришла в себя, и я положила ей в рот масло. Так я еще одну ночь была рядом с Леной. Потом опять пошла в город. Рискуя, пыталась еще раз спасти Лену, но никто и слушать не хотел. Еще повезло, что меня не выдали. Когда пришла на кладбище, то Лена была мертва. Всю ночь я просидела возле Лены, а утром ушла…

Снова я заходила в магазины, чтобы согреться. Потом опять пошла на Привоз. Я все еще надеялась, что встречу кого-нибудь из ребят. Подошла к корпусу, где продавали супы, каши, чай, пирожки, купила гороховые лепешки и выпила горячий чай. А теперь куда? До вечера я обычно ходила по городу, стараясь дважды не появляться на одной и той же улице, и грелась в магазинах. Иногда я думала: «Зачем все это? Все равно не сегодня, так завтра наступит конец и не лучше ли самой добровольно?» Но в этот миг я видела немцев и румынские патрули, и все сомнения отпадали — только бы не попасться в их лапы.

Идти на кладбище было выше моих сил. Я решила еще раз пробраться в свой дом. Если квартиру еще не вскрыли, то я там переночую, а если уже кто-то ее занял, то пойду тихонько на чердак. После кладбища на чердаке уже был рай. Больше никаких вариантов у меня не оставалось. Когда я стала выходить с Привоза, то меня заметила одна девочка-русская, с которой мы учились в одной школе. Она шла с матерью и когда остановилась возле меня, то я отвернулась. Мне было стыдно, и я не хотела, чтобы мои соученики видели меня такой униженной и такой жалкой. Но она взяла меня за руку и сказала: «Вот моя мама». Мне пришлось остановиться, и ее мать стала спрашивать о моей семье. Я сказала, что мама с сестричкой ушли на Слободку, а я нахожусь где придется. Они по моему виду поняли, что я живу на улице. Мать девочки рассказала, что они живут в доме по улице Свердлова, 81 («Павловское здание»), и они велели мне одной прийти к ним, так как со мной они боялись идти. Мне было стыдно и обидно, но что делать? Они велели обязательно к ним прийти и постучаться условным стуком.

Когда я пришла, то в квартире была еще бабушка. Меня покормили, я выкупалась, переоделась, и мне разрешили постирать. Потом меня отвели в кладовку, где стояла детская железная кровать. Я легла, но не могла уснуть, меня трясло несмотря на то, что в квартире было тепло. Пришла девочка и рассказала, что мать работает у немцев и постарается сделать мне документ, но это будет дорого стоить. Я ответила, что мама оставила наши вещи у соседа и зашила в подушки шкуры выдры и лисы (ведь отец был скорняком). Я сказала ей, что напишу записку и попрошу соседа отдать подушку и покрывало. Девочка взяла записку и велела мне лежать тихо. Затем она закрыла дверь. Вечером были слышны музыка и смех, а утром я услышала немецкую речь. Потом все стихло, и через некоторое время меня выпустили. Пришла мать девочки и сказала, что ей ничего не дали, так как сосед заявил, что уже приходила за вещами моя мать и он отдал. Я решила идти сама. Они меня отговаривали, что из-за вещей сосед может выдать. Но я верила соседу, и притом другого выхода у меня не было.

Выждав, когда в нашем дворе никого не было, я поднялась на третий этаж. Дверь открыла жена соседа и стала шептать: «Уходи, уходи, я боюсь — увидят». Я сказала, что не зайду: «Дайте мне только подушку и покрывало». Соседка ответила: «Вчера приходила женщина с запиской от тебя и мы ей отдали». Я не стала ей перечить и попросила дать еще одну подушку, сказав, что прячусь в подвале, а там очень холодно. Она принесла подушку и сказала: «Бери, но больше не приходи и никого не присылай, я больше ничего не дам, так как ты не хозяйка. Мама давала, пусть сама и приходит». Я ответила, что даже не знаю, жива ли моя мама. Соседка сказала: «Ничего знать не хочу» и закрыла дверь. Я поднялась на чердак, распорола подушку и вытащила шкуру выдры, а затем вернулась к ним.

Когда я принесла шкуру, то мать девочки сказала, что этого мало. Я ответила: «У меня есть еще старинное колечко — подарок бабушки, и это единственная ценная вещь, которую мама мне зашила на крайний случай, и вот он настал». Я все отдала ей. Она обрадовалась и сказала, что теперь этого будет достаточно, чтобы достать документ и зарегистрировать его в полиции: «Теперь все будет по-другому. У меня есть очень хорошие люди. Я договорюсь, и они возьмут тебя к себе. Нужно будет только перекрасить волосы в белый цвет». Я сказала, что если останусь жить, то никогда не забуду и расскажу всем, что она спасала людей. Она успокоила меня и сказала, что все будет хорошо. Вечером, когда я находилась в кладовке, опять слышала музыку и смех. Утром они мне сказали, что два немецких офицера будут у них жить и поэтому я должна уйти. Я спросила: «А когда будет готов документ? Я просто не знаю, куда мне идти». Мать ответила: «Но что же делать? Без документа мы не можем тебя держать. Ведь ты же понимаешь, что это гибель для тебя и для нас». Они дали мне хлеба, кусок мяса и велели продержаться два дня. Когда я через два дня пришла, то они меня не впустили и сказали, что документ еще не готов. Когда я в последний раз пришла к ним, то девочка сказала, что мама очень расстроена: «Она очень хотела спасти тебя, но ее обманули, все забрали, а жаловаться нельзя. Мне тебя очень жалко, но ничем помочь не могу». Она протянула мне через порог два яблока и закрыла дверь…

Эти дни, пока ожидала документ, я ночевала в подвале разбитого дома на Пироговской улице. Днем я бродила по улицам, заходила на Привоз (базар), грелась в магазинах. Старалась дважды не ходить по одной и той же улице, чтобы не привлекать внимания.

Когда моя соученица захлопнула дверь, то я почувствовала, что это конец — больше бороться не могу. Ведь спасение было так близко. Они были ко мне очень добры и старались меня спасти. Я им так верила… Да, все рухнуло. Я почувствовала, что мне очень холодно и очень болит голова. Я стояла в парадной у закрытой двери и не могла двинуться с места, но тут услышала, что на верхнем этаже открылась дверь, и я пошла вниз. Вышла со двора и пошла по улице Свердлова. Я шла и не знала, куда мне идти. После того как я потеряла ребят и умерла Лена, на кладбище я не была. Решила походить по улицам, а перед комендантским часом пробраться к себе домой и, если только квартира еще не занята, то находиться дома, пока меня не выведут оттуда насильно.