"Помните!"

Когда я проходила мимо дома №64 по улице Свердлова, меня увидела дворник этого дома — баба Варя. Она меня знала буквально со дня рождения. В этом доме жил мой дедушка и жили две моих тети с семьями. Увидев меня, она прошептала: «Боже, ты еще жива? Ведь ваших всех выгнали, разрешили остаться пока только Рахили с детьми». (Рахиль была младшей сестрой моей матери.) Дом был маленьким, двухэтажным, и жильцов было немного. Никто тетю не выдавал, хотя разрешение было временным. Наоборот, соседи приносили еду и помогали чем только могли. Баба Варя сказала, что очень любила всю нашу семью и ей меня очень жалко. Спросила, где я живу и кто меня прячет. Я ей коротко рассказала, что папу повесили, а маму и Адочку выгнали на Слободку и я не знаю, там ли они еще или их уже нет в живых. Я осталась одна, и сегодня мне уже негде прятаться.

Баба Варя велела мне походить по городу, а перед комендантским часом, когда стемнеет, подойти к воротам дома, но не позже 18 часов, так как в это время она закрывает ворота.

Я сделала все, как она велела. К 18 часам я подошла, она меня уже ждала, впустила и сказала, чтобы я шла к своей тете Рахили. Тете тогда было 28 лет. Она жила в полу подвальном помещении. Когда я зашла к ней, то увидела такую картину: тетя сидела на кровати, волосы были распущены и она была как безумная. Один ребенок прыгал по кровати и плакал, а другой, годовалый, лежал в кроватке и спал. Когда тетя увидела меня, то рыдая стала просить уйти, так как из-за меня ее могут выгнать. Мне пришлось уйти… Во дворе рядом был еще такой же подвал, жильцы которого были эвакуированы. Я тихонько спустилась в подвал и всю ночь просидела в коридоре на полу.

Утром мне было страшно подняться наверх. Когда я все же стала выходить из подвала, то баба Варя подала мне знак спуститься вниз. Вскоре баба Варя пришла. Я ей все рассказала. Она мне сказала: «Не обижайся на тетю, ведь у нее двое маленьких детей и она сама очень больна. Мне тебя очень жаль и больно на тебя смотреть. Но ты же знаешь, что у себя спрятать тебя не могу, так как ко мне часто заходят патрули и предупреждают, что если найдут хоть одного еврея, то повесят меня на воротах». Баба Варя велела мне пойти в соседний дом, где жила двадцатилетняя девушка с братишкой. Она не была похожей на еврейку, а друзья достали ей русский паспорт и помогли поселиться в квартире угнанных этапом евреев. Соседям сказали, что ее дом был разрушен при бомбежке. Я сказала этой девушке, что меня прислала баба Варя.

Девушка приняла меня хорошо: искупала, накормила, все вещи, что были на мне, сама перестирала, а мне велела отдыхать. Я легла и проспала весь день и всю ночь, не просыпаясь. На следующее утро она меня разбудила и покормила. Потом она рассказала, что в последнее время некоторые соседи говорили ей, что идут слухи о том, что она еврейка. Поэтому находиться мне у нее нельзя, так как она не знает, что еще будет с ними. Но она постарается что-нибудь придумать. У нее есть подруга Геня Рискер, которая жила в доме № 72 по улице Свердлова. Сейчас квартира закрыта, а сама она живет у румынского офицера и поэтому ее не трогают. Родные Гени находятся в гетто на Слободке, но этот офицер договорился с комендантом гетто, чтобы их не отправляли этапом. Девушка сказала, что сейчас пойдет к ней, возьмет ключи от квартиры и вечером мы тихонько проберемся туда. Она принесла ключи и привела меня в эту квартиру. Она сказала, чтобы я тихонько сидела и свет не зажигала. Девушка обещала прийти на следующий день. Господи, какое счастье: я в квартире, а главное — у меня снова есть друзья.

На следующий день, к вечеру, пришла Геня (я ее не знала, но мы жили на одной улице Свердлова: она в доме № 72, а я в доме № 75). Она принесла еду, мы поели, и она осталась ночевать. Говорили мы с ней шепотом. Утром, когда она уходила, то сказала, что еще придет. О себе она ничего не рассказывала, а я ее и не спрашивала.

Мне известно, что были девушки, пытавшиеся подобным образом спасти свою жизнь. Однако никто из них в живых не остался, так как когда румынского офи цера отправляли из Одессы, то девушек забирали и поступали как с остальными евреями. Геню постигла та же участь — она погибла…

Я прожила у Гени еще два дня. Она еще один раз приходила ко мне, и я была счастлива. На четвертый день я услышала, что кто-то стучится в дверь, и за дверью были слышны голоса женщины и мужчины, которые пытались открыть дверь. Я замерла, мне стало страшно, в голове промелькнуло: это конец. Женщина сказала, что все равно она дверь откроет, и велела мужчине оставаться, а сама пошла за топором. Я стояла и не знала, что мне делать. Потом стало тихо. Через некоторое время я опять услышала голоса и удары — пытались открыть дверь. Тогда я решила сама открыть дверь: ведь все равно они ее откроют.

Ворвалась женщина с таким искаженным злостью лицом, что было страшно на нее смотреть. Это была дворник. С ней вошел высокий здоровый молодой мужчина (квартиры евреев постепенно заселялись: договаривались с дворниками и с управдомами и покупали квартиры).

Они бросились на меня, и женщина стала меня трясти. Она кричала: «Как ты сюда попала? Воровка, я сейчас поведу тебя в полицию». Она меня так трясла, что я не могла выговорить ни одного слова. Я сказала, что не воровка и что меня сюда привели. Она кричала: «Кто привел? Геня? Геня здесь не хозяйка! Твоя Геня — проститутка, она живет с румыном! Ваше место давно на кладбище, а вы здесь устраиваете притон. Убирайся и скажи спасибо, что я не позвала патруль. И не потому, что я тебя жалею, а просто я боюсь. Из-за тебя, дрянь, я могу пострадать». Все время, пока я одевалась, она продолжала кричать. Когда я выходила, этот молодой мужчина ударил меня в лицо так, что потекла кровь из носа, а он рассмеялся и вытолкнул меня из квартиры.

Мне очень хотелось пойти к бабе Варе, но я боялась причинить ей горе. Ведь она была такая добрая, рискуя жизнью, помогала многим евреям. Мне было обидно, и я никак не могла понять, за что меня так ненавидят люди. Что я им сделала плохого? За какие преступления карают меня? Наоборот, когда я ходила в школу, то мама мне давала деньги на завтрак, а я их раздавала бедным старушкам, просившим милостыню. В школе я тоже всегда делилась всем с девочкой, у которой не было отца. Я шла по улицам своего родного города как затравленный зверек и боялась хоть на миг остановиться. Я все шла и шла, а голова гудела после удара и стоял шум в ушах. Целый день я была на ногах. Я очень устала, ноги гудели, и я их еле передвигала. Вдруг я увидела скамейку, оглянулась и поняла, что нахожусь в каком-то скверике. Это был Александровский сад. Я не выдержала и решила присесть хоть на несколько минут. Конечно, это было очень опасно, так как был морозный январь 1942 года.

Скамейка была покрыта ледяной коркой. Недалеко, возле дерева, стоял старик и просил милостыню. Не помню, сколько времени я просидела, но вдруг почувствовала, что кто-то меня толкает, и услышала, как будто издалека, что мне кричат. Я открыла глаза и увидела возле себя стоящего старика. Он сказал: «Ты почему здесь сидишь? У тебя нет дома? Где ты видела, чтобы в такой мороз люди сидели в саду на скамейке?» Он еще сказал, что уже замерз и сейчас пойдет домой и, если я хочу, то могу пойти с ним. Я ответила, что приехала из деревни в гости к тете, а ее дома не оказалось и я хочу ее подождать (вот такую версию я приготовила на всякий случай). Старик ответил, что все понял… Он спросил: «Ну, так ты пойдешь?» Он был высоким, худым и очень старым. Сначала я сидела и бо ялась идти, так как не совсем поверила ему. Мысли путались: может быть, он действительно хочет помочь, а может быть, он меня сдаст в полицию. Но в этот момент мне было уже все равно. Силы меня совсем покинули, ноги отказывались идти, и в эту минуту я даже обрадовалась, что кончатся мои мучения и наступит конец… Я хотела подняться, но не смогла. Он, видно, понял, что я замерзаю… Старик сердито сказал, чтобы я немедленно поднялась, и протянул мне руку. Я с трудом встала. Он сказал: «Иди за мной». Я пошла, шла и думала: «Ну, все, это конец. Конец моей борьбе и моим страданиям, сейчас он сдаст меня патрулю». Один внутренний голос говорил: «Беги, спасайся!» А другой голос говорил: «Куда? Тебе некуда бежать, это твой последний день: или ты замерзнешь на улице, или окажешься опять в руках убийц». И все же оставалась надежда… Пока человек жив, у него до последней минуты теплится надежда… А вдруг он действительно добрый человек и хочет мне помочь… Так я шла за стариком и все думала. Господи, я опять жива: он привел меня к себе домой!

Теперь мне кажется, что если бы этот добрый старый человек жил один в отдельной квартире, то он держал бы меня долго у себя, а может быть, и до конца, до победы над фашистами. (К моему несчастью, у него была только одна большая комната в коммунальной квартире. Он мне позже сказал, что раньше вся эта квартира была его.) Он велел мне раздеться и предупредил, что соседям он скажет, что к нему приехала внучка друга. Я опять находилась под крышей.

Старик вскипятил воду, а на бумагу положил собранное подаяние. Там были кусочки хлеба, какие-то огрызки пирожков, кусочки сала, конфетки и еще много всяких кусочков. Я пила так называемый чай, и эти минуты были блаженством, а он мне все подвигал эти кусочки и говорил: «Кушай, кушай». Потом старик указал на топчан и сказал: «Вот здесь ты будешь спать». Но как же там было грязно! В комнате стоял очень тяжелый запах. Но для меня это было такое счастье. Ведь я жива, я не замерзла, и главное — меня приютил такой добрый человек. Всю ночь я не спала, все шептала: «Господи, пусть он меня завтра не выгонит, пусть оставит еще хоть на денек». Мой добрый спаситель тоже до полуночи сидел на кровати и все качал головой…

Утром он сказал, что его зовут Константином Ивановичем, он сейчас уйдет, а я могу остаться. Константин Иванович предупредил, что если мне нужно будет выйти, то это следует делать, когда в коридоре никого не будет. Потом мы с ним тихонечко прошли в коридор, и он показал мне туалет, а воду он принес в комнату. Константин Иванович ушел, а я осталась. Я была так счастлива! Ведь за окном сильный мороз и смерть, а я в эти минуты еще жива и нахожусь в квартире в безопасности. Надолго ли? Но об этом не хотелось думать. Нужно наслаждаться каждой минутой, секундой жизни…

Днем я хотела немножко навести порядок, но это было просто невозможно: так было грязно. Я подмела, застелила постели, погрызла корочки хлеба и легла, так как очень болели ноги: пальцы ног были распухшие, красно-синие и пульсировали.

Я выбрала момент, когда в коридоре никого не было, и тихонько пробралась в туалет. Когда я выходила из туалета, то меня увидела соседка. Она стала расспрашивать: откуда я приехала и кем прихожусь деду? Я ответила, что мой дедушка — очень хороший друг Константина Ивановича. Соседка сказала, что он одинокий и что она не слышала о каких-либо его родственниках или друзьях. Потом она добавила, что у Константина Ивановича нечего кушать, и пригласила меня к себе пообедать. Я побла годарила ее и сказала, что привезла все с собой. Соседка ответила, что если мне нужно будет что-либо, то я могу обратиться к ней. Поблагодарив ее, я ушла в комнату.

Вечером Константин Иванович пришел домой и разжег на кухне примус, чтобы вскипятить воду. На кухне соседка, так мило говорившая со мной, сказала ему: «Зачем вы прячете еврейку? Если об этом узнают, то вся квартира пострадает. Если вы ее не выгоните, то я сама заявлю». Когда Константин Иванович вошел в комнату, то все рассказал мне. Он был очень возмущен и сказал, что ничего не может сделать. Он разрешил эту ночь переночевать, а утром мне следует уйти.

Конечно, всю ночь я не спала. Дедушка тоже всю ночь просидел на кровати и все качал головой. Утром я не смогла надеть туфли, так как распухли ноги. Константин Иванович это увидел и предложил мне старые стеганые мужские валенки с галошами. Я надела их, но они были очень велики и спадали. Дедушка дал веревочку, и я привязала их к ногам. Туфли с ботиками я оставила ему. Когда я стала благодарить Константина Ивановича, то он заплакал и сказал: «Пойми меня, детка. Мне очень горько, что я тебя отправляю на смерть. Ведь я очень стар и не помню за собой такого греха, чтобы в конце жизни мне пришлось за него так расплачиваться. Но если я оставлю тебя, то все равно не спасу и меня вместе с тобой отправят этапом и я буду тебе только обузой. Если же ты будешь одна, то, может быть, удастся спастись». Он перекрестил меня. Я отшатнулась, но он сказал: «Не бойся, неважно, что ты еврейское дитя, ведь Бог один для всех и Бог тебе поможет. Как много злых людей, а это потому, что они не ведают, что творят». Мы попрощались, и я сказала, что если только останусь жива, то обязательно приду к нему. (Я осталась жива и свое слово сдержала. Но увы! Соседи сказали, что Константин Иванович вскоре после моего ухода заболел, целый месяц не выходил из дома и умер… Мне было очень больно и горько, и по сей день эта боль осталась в моем сердце… Тогда же его соседка стала своим ангельским голоском говорить: «Пойми, я тебе ничего плохого не хотела.., но что тут поделаешь: ведь было такое время…» Но выгоду из этого времени она получила — заняла комнату Константина Ивановича.)

Я ушла от Константина Ивановича и опять оказалась на улице. Когда я оказывалась на улице после очередного спасения, то у меня было, конечно, больше сил и не так было холодно. Но после того как я побуду в квартире со свободными и не обреченными на смерть людьми, то мне еще страшнее было умирать. После встречи с Константином Ивановичем у меня опять появилась вера в людей. Я еще раз убедилась, что на свете есть не только злые, но и добрые, чуткие люди (правда, к сожалению, в настоящее время их становится все меньше и меньше), и нет для них значения, какой национальности человек, был бы он только человеком.

Поэтому я решила пойти к своей русской подруге Ане Долговой: может быть, она еще раз сможет для меня что-либо сделать. Когда я позвонила в квартиру, то дверь мне открыла незнакомая женщина и сказала, что Аня теперь живет внизу, в полуподвале (у них была прекрасная квартира, но немцы ее заняли). В этом доме находился какой-то немецкий штаб. Все же я набралась храбрости и с черного хода постучала в дверь. Мне открыла дверь Аня и очень удивилась, когда увидела меня. Она была уверена, что меня уже нет в живых. Аня с матерью накормили меня. Мы сидели с Аней, и она рассказала,что ее мама работает у немцев поварихой и к ним ходят немцы. Я у них переночевала, а утром решила, что здесь мне нельзя оста ваться: сама не спасусь и их погублю. Я сказала Ане, что все понимаю и мне надо уйти. Они меня не удерживали, дали с собой еду, и я ушла.

Я уже много написала, и, может быть, мои родные, друзья и все, кто будут читать, скажут: «Сколько можно писать об одном и том же?» Но как же мне объяснить? Да, жизнь — смерть, смерть — жизнь. Но для меня и таких людей, как я, это было не одно и то же. Ведь это каждый день, каждый час, каждая минута, каждая секунда — борьба за жизнь. Новый эпизод, и новые переживания, и новая надежда… Для меня это было каждый раз новое, а главное — надежда, без которой невозможно было бы бороться. Поймите меня, ведь прошла Вторая мировая война, и все послевоенные поколения знают о страшной войне, в которой погибли миллионы людей. Но если подумать, что каждый из этих миллионов — это неповторимая жизнь и когда погиб один молодой солдат, то это значит, что погибли еще его нерожденные дети, внуки, правнуки, и тогда понятно, что погибло во много раз больше людей. Ведь война — это насилие. Фашистский же геноцид еврейского народа — это убийство ни в чем не повинных женщин, детей, стариков, которые были зверски уничтожены только за то, что они родились евреями. Фашистский геноцид еврейского народа является величайшим преступлением в истории человечества.

Я опять нахожусь на улице и снова хожу по городу и не знаю, где буду ночью, так как комендантский час начинался с 18 часов. У меня все же теплилась надежда, что я увижу Наташу или ребят, с которыми была на кладбище. Поэтому я решила пойти на Привоз. На Привозе я встретила мамину подругу. Вид у нее был ужасный, и было трудно ее узнать. Она мне рассказала, что ее и ребенка пяти лет, Фимочку, прятали в сарае соседиукраинцы. А сегодня утром прибежал соседский мальчик и сказал, чтобы они ушли из сарая, так как пришли румыны с дворником и требуют выдать «жидлан», а его мать ответила, что никого у них нет и она ничего не знает. Румыны стали прикладами бить мать, а мальчик побежал предупредить. Ей пришлось с Фимочкой убежать, и она не знает, что произошло с ее соседямиукраинцами, и она очень беспокоится. Сейчас они с Фимочкой находятся в разбомбленном доме. Она сказала мне: «Я пришла на Привоз, чтобы найти крестьян, которые захотят взять моего ребенка и спасти его. Ведь мой ребенок совсем не похож на еврея». Я ей ответила, что пусть попробует, но будет осторожна. Я предложила пойти выпить чай (на базаре женщины продавали чай, супы, пирожки с горохом и т.д.). Но она ничего не ответила, так как, вероятно, не слышала меня, и ушла.

Я пошла, выпила чай, потом походила по базару, но Наташу и ребят не нашла. Я решила зайти в молочный корпус, чтобы согреться и купить немного творога. Вдруг торговка, у которой я хотела купить творог, стала кричать: «Вы смотрите — это же жидовка!» Все вокруг зашумели, а она вопила: «Эта жидовка вчера украла у меня кошелек с деньгами. Хватайте ее!» Тогда один крестьянин с белыми нарукавниками, тоже торговавший молочными продуктами, выбежал из-за прилавка, схватил меня и заломил руки за спину. От боли у меня в глазах потемнело. Прибежал еще один мужчина, и они вдвоем потащили меня из корпуса к выходу. Я молчала и с ужасом думала, что со мной будет. А вокруг кричали: «Жидовка, воровка!» Когда мы вышли из корпуса, то мужчина, который подошел позже, сказал крестьянину: «Иди на свое место торговать, а я сам отведу ее в полицию». Крестьянин отпустил меня, выругался и сказал: «Надо же, какие жиды живучие! Сколько уж вре мени их уничтожают, а они все живут», сплюнул и ушел. Второй мужчина повел меня к воротам базара. У входа на базар стояли палатки. Он открыл дверь одной палатки и велел мне войти. Потом сказал: «Садись сюда, с этого места тебя через окошко не будет видно. Не бойся, я тебе ничего плохого не сделаю». Я сказала ему, что вчера на базаре меня не было и кошелек у нее не крала, а сегодня пришла, чтобы купить творог, и показала марки. Он ответил: «Я все понимаю и верю тебе. Только одного понять не могу: откуда берется такая жестокость, чтобы так издеваться и унижать людей? Ведь эти люди, которые издеваются, не фашисты, ворвавшиеся в нашу страну. Это ведь наши люди…» Я вся дрожала и чувствовала сильную боль в руках. Он включил электроплитку, дал мне кусок хлеба и сумочку, которую я уронила, когда крестьянин схватил меня. Мужчина сказал, что выйдет, а меня закроет, чтобы я согрелась и успокоилась. Он ушел, а я сидела и думала: «Что же дальше будет со мной? Я даже не знаю, где мне сегодня ночевать. Может быть, попросить его оставить меня в палатке до утра?» Я немного согрелась и, видимо, задремала. Когда он пришел, то рассказал мне: «Я был в молочном корпусе и сказал всем, что отвел тебя в полицию». Спросил: «Ну как, успокоилась? Теперь тебе нужно уйти. Сейчас придет жена, а я за нее не ручаюсь». Он дал мне 10 марок и сказал, что больше ничего для меня сделать не может. Я ответила: «Я Вам так благодарна! Я просто не представляю, что было бы со мной, если отправили бы в полицию. Мало того что я еврейка, так еще и воровка, а Вы сами знаете, что румыны делают с ворами: они избивают их до полусмерти». Мужчина ответил: «Они сами воры, а воров не любят».

Я ушла с Привоза и опять бродила по городу, а перед комендантским часом пробралась в подвал дома № 64 по улице Свердлова, где дворником была баба Варя. Какое счастье, что дверь в квартиру была открыта! Потом баба Варя сказала, что она специально оставила дверь открытой, так как надеялась, что я жива. Я тихонько пробралась в комнату и, нащупав в темноте кровать, легла.

Боже, какое блаженство: опять несколько часов счастья! Как бы я хотела просидеть здесь до конца войны, ведь война кончится летом. Только бы пережить зиму. Так я думала в январе 1942 года. Лежала и размышляла: я здесь лежу одна, а ведь недавно были у меня мать, отец, сестричка, бабушка, родственники. Была большая дружная семья. Где они все? Когда я была маленькой, то мама часто приводила меня к дедушке, и в этом дворе я играла, а теперь у меня никого нет и я нахожусь в этом доме одна и прячусь, так как не имею права жить. Но я пока еще жива…

Очень хотелось спать, но заснуть не могла: у меня чесалось все тело. Утром решила как можно дольше продержаться в этой квартире. Я лежала, но состояние было ужасное: ощущала сильный зуд. Потом услышала шаги и шепот: «Не бойся, это я» — пришла баба Варя. Она еще вечером видела, как я зашла во двор. Баба Варя сказала, что очень обрадовалась, увидев меня живой.

Баба Варя узнала, что моя двоюродная сестра Адель вышла замуж за русского парня и он сделал ей русский паспорт (Адель не была похожа на еврейку). Потом баба Варя сказала: «Пойди к ней. Может быть, она тебя спрячет». Адель до войны жила в этом доме с матерью и двумя сестрами. Средняя сестра перед войной уехала в Ленинград, и ее судьба тогда мне была неизвестна, а ее мать с младшей дочкой Фридочкой были угнаны на Дальник и их расстреляли. Я думала, что и Адель тоже погибла. Но какое счастье: оказывается,она жива, а русский парень, с которым она встречалась еще до войны, женился и спас ее.

 Это сообщение меня так обрадовало, что в эту минуту я забыла об осторожности и стала просить бабу Варю сказать адрес и все шептала: «Ну скажите же мне, скажите». Баба Варя ответила: «Конечно, я тебе скажу, но прежде поешь и успокойся». Я была так взволнована: ведь случилось чудо — у меня есть единственный родной человек, который живет свободно, спокойно в этом аду без страха, и я уверена, что Адель не даст мне погибнуть, что-то придумает, и не только она, но и ее муж. Какое счастье… Я успокоилась и поела. Баба Варя объяснила мне, как найти Адель. Потом она сказала: «Пойдешь, но только попозже, ближе к комендантскому часу. Если увидишь, что в квартире есть люди и она не одна, то сделай так, будто просишь милостыню. Не подводи ее». Баба Варя мне еще рассказала, что у них в одной квартире, из которой были выгнаны евреи, поселился румын с женой и детьми и поэтому нужно быть осторожной. Она велела мне отдыхать и сказала, что даст знать, когда можно будет выйти.

Незадолго до начала комендантского часа я направилась к своей двоюродной сестре. Она жила на Пушкинской улице, угол улицы Чижикова. В доме были черные высокие ворота и узкий длинный двор, а слева находился двухэтажный флигель. На втором этаже жила Адель. Увидев меня, она испугалась, закрыла лицо руками: «Ты жива?», а потом прошептала: «Тебя никто не видел?» Я ответила, что очень осторожно прошла. Адель спросила: «Ты не заметила, на первом этаже у соседей занавески были задвинуты?» Я сказала, что на все обратила внимание и можно не волноваться. Она велела подняться на чердак. Туда вела узкая деревянная лестница. Часть чердака была отгорожена деревянной ширмой и была подобна комнатке. Там было очень чисто. Потом Адель принесла постель и еду. Я уже говорила, что с прошлой ночи у меня был сильный зуд. Особенно чесались ладони, пальцы и живот. Адель заметила это и спросила: «Что это у тебя?» Я не знала, что ответить. Она нагрела воды и на чердаке искупала меня, а потом сказала: «Это у тебя чесотка». Мое тело было покрыто сыпью и в некоторых местах нарывало. Она взяла мою одежду, чтобы постирать, дала мазь и сказала: «Тебе станет легче».

Утром Адель принесла чистую одежду. Она мне сказала, что всю ночь сушила ее у печки и утюгом. Адель велела зайти в квартиру. Я ей сказала, что наша тетя Рахиль пока находится дома. Адель рассказала, что соседка, живущая напротив, дружит с ней, но она ей не доверяет. Вообще в последнее время она очень боится. Соседка недавно сказала, что ее спрашивали: не боится ли она дружить с жидовкой? Соседка им ответила: «Это клевета. Ведь мы с ней вместе ходили в полицию регистрировать паспорта». Затем соседка сказала Адели: «Да это просто абсурд. Ведь ты совсем не похожа на еврейку». Сестра мне рассказала, что ее муж, когда узнал, что пошли такие слухи, испугался и уехал к матери в деревню. Теперь Адель каждый день ждет, что за ней придут. Она велела мне уйти, а вечером незаметно прийти, предупредив, что в начале двора на первом этаже живет дворник. Также не следует заходить, если внизу у соседей не будут задвинуты занавески.

Я ушла и опять весь день бродила по городу. Жизнь в городе стала налаживаться. Евреев в городе уже не было, за исключением таких, как я, пытавшихся во что бы то ни стало выжить. Люди работали, ходили по магазинам, в церковь, дети ходили в школу, а моя подруга Аня Долгова училась в медучилище. Все больше и больше стали открываться маленькие магазинчики, мастерские, закусочные, кабачки и т.п. Из окон подобных заведений слышалась музыка. Многие даже забыли, что идет страшная кровавая война. Да, многие, но не все… На улице был конец января 1942 года.

Вечером я опять пришла ночевать к Адели. Она была очень расстроена и рассказала: «Сегодня заходили во двор румыны, и я боялась, что это уже за мной». Адель опять отвела меня на чердак и обработала мазью. Вторую ночь я провела спокойно, и мне стало немного легче.

Утром я опять ушла. Вечером Адель меня уже не впустила, велела уйти и ждать ее на следующем квартале. Когда она подошла, то сказала, что дворник принес ей повестку и завтра она должна явиться в полицию. Она дала мне 30 марок, мамалыгу и мазь. Адель спросила: «Куда ты теперь пойдешь?» Я ответила: «В подвале у бабы Вари мне было бы неплохо. Она открыла квартиру ваших соседей, и я могла бы ночевать там, а весь день бродить по улицам. Ты же знаешь, у вас дом маленький, а соседи добрые и дружные, тем более что все они знают меня с детства. Но я боюсь причинить горе бабе Варе, так как в квартире, где жила семья Штеренбергов, поселился румын с семьей». Близился комендантский час, и я сказала: «Сегодня попробую успеть пробраться на кладбище, а завтра посмотрю, что делать. Адель, ведь нужно продержаться до весны, ведь весной фашистов прогонят и придут наши, только бы продержаться…» Мы обнялись и расстались. Больше я ее никогда не видела — она погибла. (Позже, когда я вошла с войсками в Одессу 10 апреля 1944 г., то пошла в дом, где жила Адель во время оккупации. Мне рассказали, что еще зимой 1942 г. пришли румыны и увели ее. Соседка рассмеялась: «А что бы ты хотела? Ведь она была жидовкой, и даже русский паспорт ей не помог!» Мне стало так больно, и я ответила ей: «Да, ты русская, но не достойна вообще иметь паспорт. Ведь ты позоришь русскую нацию!»).

Я опять осталась одна на улице. Близился комендантский час, и я поспешила на кладбище, пробралась через лазейку, где мы проходили с ребятами. Я прошла к склепам, где мы раньше прятались. Сначала я подошла к склепу, где оставила Лену, и в первый раз за все время у меня потекли слезы… Потом направилась в другой склеп, где раньше прятались ребята. Ночью я поняла, что дожить до весны — несбыточная мечта. Даже Адель, имея русский паспорт, все равно боится, что ее выдадут. Все же добровольно пойти в полицию я не могла — это было выше моих сил. Я старалась думать о весне: какое это прекрасное время года в Одессе, зацветет акация и кончится война. Придет этот блаженный день, и не нужно будет никого бояться… Боже, если останусь жива, то всегда буду чувствовать себя счастливой.