"Помните!"

(Правда, всю жизнь, как бы трудно ни было, а жизнь и потом меня не баловала и здоровье было подорвано, но я чувствовала себя счастливой, так как всегда сравнивала свою жизнь с пережитым. Но еще долго, встречаясь с милиционером, я вздрагивала: никак не могла привыкнуть, что это наша милиция, а не румынская полиция, от которой нужно прятаться. Да еще ночами я никак не могу избавиться от кошмарных снов. Мне постоянно снится война и все пережитое. Но утром я успокаивалась, так как понимала, что это уже все в прошлом. Я жива, и у меня опять есть семья: муж, дочь, мать мужа, к которой мы каждое лето приезжали в Одессу. Это было счастьем. Только боль за своих погибших родных и родственников постоянно щемила мое сердце. Мое счастливое состояние длилось до тех пор, пока в нашей стране, пережившей все ужасы фашизма, не образовались такие общества, как «Память», баркашовцы и подобные фашистские организации. Как это понять? Как понять, что они даже зарегистрированы государством? Неужели в семьях этих фашистов никто не пострадал во время войны? Страшней всего то, что ни правительство, ни прокуратура не только не приостанавливают эту фашистскую деятельность, но суды их даже оправдывают… И опять мне стало страшно, но теперь уже за дочь и за внуков, и неважно, что у моих внуков отец русский.)

Утром начались новый день и новые страдания. У меня оставался один вариант — кладбище. Если бы мне повезло, то могла бы находиться в подвале дома бабы Вари. На Привоз я уже боялась ходить после того случая, когда меня схватили, как воровку. Но без Привоза мне не выжить — не имея даже марок, я могла бы как-то существовать. На рынке было принято, что хозяйка, прежде чем купить продукты, проходит по рядам и пробует их у продавцов, особенно в молочном корпусе. Поступая таким образом, я могла, не привлекая внимания, заглушить голод. Кроме того, на рынке можно было подобрать какие-либо остатки еды. Просить милостыню было выше моих сил. К тому же нельзя было привлекать к себе внимание. Но другого выхода не было, и я пошла на Привоз.

В молочный корпус я решила не ходить. К счастью, у меня еще были марки, и я купила два стакана семечек и направилась к рядам, где продавали горячий чай с гороховыми лепешками. Вдруг я услышала: «Облава, облава!» Как обычно, она началась внезапно. Появилось очень много румынских и немецких солдат. Базар был окружен. Солдаты прикладами сгоняли людей и избивали тех, кто пытался скрыться. Паника была ужасной. Началась проверка документов, и на сей раз я попала в их лапы. Всех задержанных отправили в полицию, где мне пришлось находиться до следующего дня. Утром меня и еще одного мальчика лет семи-восьми отправили опять на Слободку в гетто (тифозный изолятор).

Я уже описывала всю обстановку, которая царила в гетто на Слободке в помещении бывшего общежития института водников. Солдаты, как и в прошлый раз, сдали нас охране. Один румын из охраны ушел, а через некоторое время он вернулся с бригадиром Изей и велел ему нас забрать. В помещения гетто румыны не заходили, так как боялись заразиться тифом. К счастью, на сей раз нас не били.

Вот так я снова оказалась в гетто. Когда Изя увидел меня, то он очень удивился: «Надо же, ты еще жива?!» Потом сказал: «Скоро будет очередной этап. Мы уже начали составлять списки». Это означало, что если не дать выкуп, то попадешь в список и будешь отправлен этапом. Со Слободки этапы отправлялись в Доманевские лагеря. При этом этапы по дороге частично расстреливали в Березовке, Мостовой, Лидиевке и других местах. Но все этапы, отправлявшиеся из тифозного изолятора (гетто), уничтожались полностью.

Я хочу объяснить, что из себя представляло одесское гетто (тифозный изолятор), которое существовало до июля 1942 г. Если на Украине и в Белоруссии, почти всюду, где проживали евреи, с самого начала оккупации выделялись определенные кварталы для гетто и евреи со всего города или села сгонялись туда, то в Одессе с первого дня оккупации (об этом я уже писала) евреев выгоняли на сборные пункты. Там отбирали паспорта, регистрировали, якобы для замены паспортов, и группами по 100 человек выводили из пункта. Чтобы люди спокойно шли, им говорили, что они пойдут домой, а фактически отравляли их на расстрел.

Потом было второе распоряжение, чтобы все евреи, независимо от возраста, явились на Дальник (я об этом тоже подробно писала). Те, кто попал на Дальник, были все расстреляны. Но так как вскоре скопилось очень много трупов, то расстрелы были временно прекращены и не попавшие на Дальник были отправлены по домам. Все евреи обязаны были носить на черном квадрате желтую шестиконечную звезду («звезду Давида»). 

Носить нужно было спереди на груди и сзади на спине, чтобы все видели, что идет еврей. Евреи были вне закона, и поэтому каждый мог делать с ними, что хотел.

В конце декабря 1941 г. вышло третье и последнее распоряжение, и все оставшиеся евреи должны были переселиться на Слободку. На сборы дали два дня. Все выходы со Слободки охранялись румынскими солдатами, которые выпускали людей только по паспортам (у евреев паспорта уже были отобраны). На Слободке евреи размещались в частных домах до тех пор, пока их не выгоняли на этап. Делалось это планомерно и четко: каждый день выгоняли с одной или нескольких улиц, и на этих улицах хозяева уже не имели права никого впускать. Они были предупреждены, что если в каком-нибудь доме найдут хоть одного еврея, даже ребенка, то всю семью хозяев расстреляют. На протяжении всего этого времени, пока евреи ждали своей очереди, румынские солдаты врывались в дома и «развлекались» — насиловали, грабили, избивали. Все это происходило на глазах детей и стариков. В комнатах площадью 18 – 20 квадратных метров находилось не менее двадцати человек. Они сидели у стен на полу и за каждое место платили по 1 марке в сутки.

Таким образом, гетто, подобного тем, что были в других местах, в Одессе не было. В Одессе же на Слободке был тифозный изолятор, который строго охранялся, а так как в изоляторе находились только евреи, то его называли гетто. Изолятор был организован для того, чтобы эпидемия тифа не распространилась на Одессу и оккупационные войска. Поэтому больные евреи со Слободки при отправке этапа направлялись в тифозный изолятор. Больных лечили врачи-евреи из числа узников.

В тифозный изолятор отправляли и пойманных евреев-одиночек, еще оставшихся в Одессе и пытавшихся спастись. Так туда попала и я. Я постаралась объяснить, какой нацистский порядок для евреев был в Одессе.

Я продолжаю. Изя повел нас с мальчиком на третий этаж в комнату, где на полу сидело много здоровых и выздоравливающих людей. Он велел им потесниться, и мы сели у самых дверей. Никто нас ни о чем не спрашивал, так как люди уже привыкли к появлению новых узников и каждый был занят своими мыслями. В комнате было тихо, и если переговаривались, то шепотом. Пока нас гнали, мальчик молчал, но когда Изя ушел, то он заплакал. Я старалась его успокоить, но он продолжал плакать и через некоторое время заснул. Я тоже погрузилась в свои мысли. Я понимала, что это уже конец. Все страдания и муки, которые мне пришлось пережить за все месяцы оккупации, оказались напрасными. Ведь скоро будет очередной этап, и откупиться мне нечем. Но даже если бы этап не был отправлен в ближайшие дни, все равно мне не выжить, так как у меня в кармане было только немного семечек, а в гетто не кормили, так же, как во всех местах, где евреи находились под охраной.

Два раза в неделю, под присмотром бригадиров, узники поочередно, по нескольку человек, подходили к забору и через окошки в нем общались с местными жителями. Узники обменивали оставшиеся у них ценные вещи на готовую еду: вареную чечевицу, гороховые лепешки, пшенную кашу и иногда молоко в бутылках. Некоторым узникам их друзья и соседи приносили еду. Мне менять было нечего, а просить сообщить подругам или соседям я не решалась.

Поэтому, сидя на полу и обдумывая свое положение, я поняла, что в любом случае это конец и не дожить мне до весны, до Победы. Надежда стала меня покидать. Но только надежда давала силы бороться. 

Кроме надежды у меня в жизни никого и ничего не осталось… Поэтому, чтобы снова воскресла надежда, мне опять нужно было бежать. Но риск был намного большим, чем при первом побеге, так как охране уже было известно о побегах из гетто. Но так как терять мне было нечего, то я приняла решение бежать.

Несмотря на то что бригадира Изю считали безжалостным и жестоким, он почему-то, когда я впервые попала в гетто, отнесся ко мне по-человечески. Поэтому я решила просить его помочь мне бежать.

На следующий день пришел Изя и объявил: «Те, кто хотят купить еду, пусть выйдут в коридор и построятся. Через полчаса я приду еще с одним бригадиром, и мы поведем вас к забору». Местные жители, приносившие еду на продажу, знали, в какие дни недели и часы допускают узников к забору. Поэтому они уже ждали нас, так как были очень заинтересованы в обмене еды на вещи. Они приносили очень дешевую еду в обмен на ценные вещи. Это было им намного выгодней, чем отдавать еду за марки. Когда евреев выгоняли из своих квартир, то они брали с собой самые ценные вещи. Узники, не задумываясь, отдавали свои вещи, чтобы хоть немного заглушить голод. Мы с мальчиком ничего, кроме семечек, не ели почти трое суток. Я уже привыкла по нескольку дней не есть. Но к забору для обмена допускали не ежедневно, и поэтому нужно было, во что бы то ни стало, сегодня купить еду за марки, так как менять мне было нечего.

Мы вышли в коридор и стали друг за другом. Когда пришли бригадиры, то я подошла к Изе и попросила его помочь купить еду за марки. Изя, как и другие бригадиры, пользовался своим положением и вымогал взятки у продавцов. От него зависело, допустить или не допустить покупателей-евреев к окошкам в заборе. Поэтому продавцы заискивали перед ним и, конечно, не могли отказать ему в продаже еды за деньги. Изя взял у меня марки и велел мне остаться.

Я подумала, что мне даже повезло, так как этап будет отправлен из гетто не ранее, чем через пять-семь дней, а за это время я смогу отдохнуть и согреться. Ведь все эти дни и ночи я буду находиться в помещении, а не на улице и на кладбище. Я надеялась набраться сил и, если повезет, убежать, чтобы снова бороться, выжить и дождаться наших. Только бы удался побег… Я надеялась, что Изя мне поможет.

Пришел Изя и принес мне гороховые лепешки, пшенную кашу и даже картошку в мундире. Он сказал: «Это тебе хватит на несколько дней». Я немного успокоилась. Потом Изя спросил, указывая на мальчика: «Это твой брат?» Я рассказала, каким образом мы с мальчиком оказались в гетто. Я сказала, что мальчик сначала плакал, а теперь молчит и не отвечает на вопросы. Изя стал его расспрашивать: откуда он и почему один, где его мать? Мальчик ничего не ответил и опять заплакал… Я сказала Изе, что хочу с ним поговорить, и он ответил, что придет вечером, а затем ушел.

Я стала успокаивать мальчика и дала ему лепешку и картошку. Он постепенно успокоился и стал кушать. Я тоже поела и стала думать: «Что же дальше будет со мной? Только бы удалось бежать. Ведь если задержат, то застрелят на месте. Только бы удалось…» Больше ни о чем я не могла думать.

Мальчик поел и вдруг неожиданно спросил: «Как тебя зовут?» Я ответила: «Меня зовут Женя. А теперь скажи, как зовут тебя и почему ты один? Где твоя мама?» Он опять заплакал и стал рассказывать, что его зовут Миша, он живет в Москве, маму зовут Лизой, а папу Иваном Владимировичем. Я задавала ему вопросы, а он, всхлипывая, рассказывал, что мама и папа у него врачи и работают в больнице. Он рассказывал: «Моя бабушка Дора приехала к нам в Москву из Одессы еще зимой в гости, а в мае, сразу после праздников, мы с бабушкой уехали в Одессу. Бабушка всегда на лето брала меня к себе в Одессу. Когда началась война, то мама прислала письмо и сообщила, что папа ушел воевать, а она тоже должна будет уехать из Москвы. Но сначала она приедет в Одессу, чтобы помочь нам эвакуироваться. Мама писала,что взять меня с собой она не сможет, но когда мы эвакуируемся, то она разыщет нас и приедет. Но она почему-то не приехала и больше не писала. Я так ее ждал… Бабушка заболела, у нее очень болело сердце. Доктор сказал моей тете, что бабушку нельзя трогать и она должна лежать. Бабушка жила с моей тетей, дядей и двоюродным братом. Дядя и мой брат ушли воевать, а мы с бабушкой и тетей остались. Мы не могли эвакуироваться, так как бабушка была очень больна. Возле нашего дома упала бомба, и было так страшно! Когда пришли немцы, то бабушка рассказала, что моя мама еврейка, а папа русский и поэтому немцы меня не тронут и я не должен бояться. Немцы выгнали из нашего дома всех евреев и погнали в тюрьму. Когда нас выгоняли, то тетя стала просить, чтобы бабушку и меня не трогали, так как бабушка больна, а у меня отец русский. Они мою тетю ударили и вытолкали нас во двор, а бабушку Дору оставили. Я спросил тетю, почему нас выгнали из дома, а тетю Валю (бабушкину соседку) не тронули. Тетя ответила мне, что тетя Валя русская, а выгоняют только евреев. Мне удалось убежать из тюрьмы, и когда я пришел домой, то там был дяденька и он сказал: «Ты зачем пришел, жиденок, здесь тебе делать нечего». Я ответил ему: «Ведь здесь живет моя бабушка и я пришел к ней». Этот дяденька жил в нашем доме, и он сказал, что бабушки нет, и вытолкал меня. Теперь я не знаю, где мои мама, папа и бабушка Дора. Я все время жил в разбомбленном доме, рядом с нашим домом, ходил на базар, подбирал всякие кусочки и кушал, а еще просил еду».

Потом мальчик сказал мне: «Ты знаешь, когда меня поймали на базаре, то я очень испугался и думал, что они нас убьют». Я его спросила: «А ты не хочешь отсюда убежать?» «Нет, не хочу, мне здесь хорошо: здесь тепло, я не один и дают кушать», — ответил мальчик. Он видел, как Изя принес еду и, наверное, подумал, что нас здесь кормят. Я молчала… Бедный мальчик, он ведь не знал, что его скоро отправят этапом… Мальчик сказал мне: «В этом году я должен пойти в школу. Что же теперь будет? Знаешь, я уже умею читать и писать. Я учусь играть на пианино, и ко мне приходил учитель. Мне очень нравится играть, и я даже сам сочиняю песни: слова и музыку». Потом он сказал: «Давай будем все время вместе, а когда прогонят немцев, то мы с тобой поедем в Москву. У меня мама и папа очень хорошие». Я же не могла сказать ему, что собираюсь бежать. Только думала, что будет с ним — мне тоже было жалко его.

Вечером пришел Изя, и мы с ним вышли в коридор. Я сказала ему, что мне нужно бежать. Он ответил, что все понимает, но шансов быть не пойманной очень мало. Стало очень строго, но, конечно, если я останусь, то первым же этапом меня отправят. Ведь он здесь не один бригадир и поэтому ничего не сможет для меня сделать. Но есть еще несколько дней, и он подумает, как лучше сделать, чтобы помочь мне.

Я сказала еще Изе, что мне очень жалко этого мальчика. Я рассказала все о мальчике, что у него отец русский, у мальчика светлые волосы и он не похож на еврея. Может быть, если попросить коменданта, то он его отпустит? Изя мне ответил: «Я не зверь же. Мне тоже всех жалко. Я ведь в таком же положении, и последним этапом меня тоже отправят. Правда, комендант ко мне хорошо относится и обещал, что постарается меня спасти. Но я ему не верю. Он так говорит, пока я ему приношу ценности, которыми евреи откупаются от этапа. Но я попробую поговорить с ним о мальчике. А ты пока отдыхай. Я к тебе еще приду. Конечно, ты должна бежать». Итак, я мысленно стала готовиться к побегу.

Побег — это большой риск: за побег расстрел на месте. Но могут прежде поиздеваться. В любом случае,что бы я ни делала, все равно буду уничтожена. Ведь фашисты считали, что еврейская нация должна быть полностью уничтожена, и поэтому они проводили планомерное уничтожение евреев, и не только в Советском Союзе. Оставалась одна надежда на быстрый разгром фашизма. Скоро наступит лето, а с ним придет конец войне и фашизму. Поэтому я снова решилась на побег — это хоть маленькая, но надежда. А так хотелось жить…

В ожидании Изи я сидела на полу и все шептала, как молитву: «Господи, помоги, помоги мне бежать». При этом вся моя недолгая жизнь проходила перед глазами: как я жила с родителями, как ходила в школу, как сдавала экзамены (ведь до войны экзамены нужно было сдавать каждый год), как с сестренкой мы ходили в музыкальную школу. Я вспоминала, какие были веселые праздники, дни рождения. Я родилась в ночь с 4 на 5 ноября, а праздновали 7 ноября, и поэтому мой день рождения был двойным праздником (одновременно отмечалась годовщина Октябрьской революции). У нас в Одессе была очень большая дружная семья: мама, папа, сестричка, дедушка, бабушка, тети, дяди, двоюродные сестры и братья. И в радости и в горе мы всегда были едины. Но все погибли: кто на фронте, а кто у немцев в оккупации. Из всех в живых осталась я одна.

Мне вспомнилось, как в мае 1940 г. меня положили в больницу на операцию по удалению гланд (больница находилась на Слободке). Оперировать нужно было срочно, и поэтому меня освободили от экзаменов. Мои подружки говорили: «Ты счастливая, тебе не придется сдавать экзамены». Операция оказалась довольно сложной, и во время операции мне внесли инфекцию в легкие. Поэтому через несколько дней меня перевели в терапевтическое отделение к известному в то время профессору Оксу. Несмотря на то что меня лечили всеми доступными в то время средствами, на внимательный уход врачей и медсестер (маме разрешили находиться постоянно у моей постели), мне становилось все хуже и хуже. Более двух месяцев врачи боролись за мою жизнь. Последний рентген легких показал, что надежды выжить нет. Меня отгородили ширмой от других больных… Но вдруг я попросила поесть и с того дня пошла на поправку. Когда меня выписывали, то мама горячо благодарила профессора за мое спасение и целовала ему руки. Профессор ответил: «Меня не нужно благодарить, так как я ничего не мог сделать. Благодарите Бога — это Он ее спас». После выздоровления меня привезли в институт, и профессор рассказывал студентам о моем случае.

Так я сидела на полу и вспоминала, как осталась жива, и снова мечтала остаться жить. За мою жизнь летом 1940 года в больнице на Слободке боролось много врачей, созывали консилиумы и делали все возможное, чтобы спасти меня, а сегодня, в феврале 1942 года, тоже на Слободке, но в тифозном изоляторе (гетто), ничто не может меня спасти, так как я подлежу обязательному уничтожению. Но почему? За что? Моя юная голова не могла понять это, мое юное сердце разрывалось на части…

Так я просидела сутки в раздумье, без сна, в надежде на побег, на спасение…

На следующий день зашел Изя и сказал, что мне повезло, так как завтра солдат поведут в баню. Поэтому охраны будет меньше и когда солдаты пойдут обедать, то я должна спуститься вниз и стоять в парадной у выхода. Я уже писала, что по обе стороны забора ходили патрули, но бывали какие-то минуты, когда можно было незаметно забраться на мусорный ящик, стоящий у забора, и перевалиться через забор. Забор просматривался с чердака, Изя будет находиться на чердаке и в нужный момент он свистнет, и тогда я должна перебежать двор, взобраться на мусорный ящик, подтянуться и перевалиться через забор. Если все пройдет удачно и я перевалюсь через забор, то могу либо разбиться при падении, либо там могут проходить люди. Если эти люди недоброжелательные, то они обязательно позовут патруль, но если эти люди добрые и милосердные, то могут даже проводить подальше от гетто и пожелать удачи.

На этот раз мне опять повезло: Изя свистнул, и, проделав все, я оказалась на улице. Когда упала, то ко мне подбежала девочка лет шести-семи и стала кричать: «Мама, мамочка, посмотри — из гетто прыгнула жидовка». (Все окрестные жители — дети и взрослые — знали, что здесь находятся заразные евреи — тифозный изолятор.) Молодая мать тут же подбежала к ребенку и стала приговаривать: «Тише, не кричи. Давай уйдем, ведь ты можешь заразиться». Потом она обратилась ко мне: «Давай, убирайся» и вслед сказала: «Расплодили здесь заразу…» Я стала быстро уходить от этого места, так как бежать было нельзя, чтобы не привлечь внимания.

Я опять на свободе! Но надолго ли? Куда же мне сейчас идти? Где я буду сегодня ночевать? Но все это потом, а в данную минуту я была счастлива: мне удалось бежать!

Я шла по городу, нервы были напряжены, но нужно было уйти как можно дальше от гетто. Было очень холодно, и отмороженные ноги очень болели, но я не останавливалась — боялась, что обратят на меня внимание и выдадут.

Незаметно я оказалась у вокзала. На вокзале всегда было очень много народу и было тепло. Но там же всегда было много немецких и румынских патрулей. Все же я рискнула и вошла в вокзал, так как очень замерзла и устала. Выбрала укромное место и села. Возле меня сидела молодая женщина с ребенком на руках и дремала. Мне тоже очень хотелось спать, но я не имела права заснуть, так как нужно было быть всегда начеку — вдруг облава. Я сидела и думала: куда мне пойти ночевать (то есть спрятаться на время комендантского часа). Я мысленно перебирала все места, которые знала, но почему-то не решалась идти туда. Оставаться же на вокзале было невозможно, так как там периодически, особенно ночью, проверяли документы. А как хорошо было бы просидеть всю ночь на вокзале в тепле!

Комендантский час начинался с 18 часов. Посидев на вокзале почти до 17 часов, я пошла на кладбище и прошла через нашу лазейку. У склепа я все же надеялась встретить ребят. Но, к сожалению, никого не было, и я, обмотав себя тряпками и укрывшись соломой, незаметно уснула.

Когда я проснулась, то уже было светло. Если было бы тепло и была бы вода, то я бы никуда из склепа не выходила. Я очень устала, и было так холодно, что я просто окоченела. Я вышла и направилась в город. Хотя на Привоз было страшно идти, особенно после последней облавы, но я знала, что без Привоза мне не выжить. Там можно было выпить горячего чая, съесть лепешку и немного согреться.

На Привозе я выпила два стакана чая и решила не ходить в молочный корпус, а только купить семечки и постараться скорей уйти. Когда я нагнулась, чтобы высыпать семечки в карман, меня кто-то взял за плечо. Я так испугалась, что просыпала семечки мимо кармана. 

 Я подняла голову и не поверила своим глазам: передо мной стояла моя мама… Да, моя мама! Я как вкопанная смотрела на нее, а она на меня. Потом мы молча отошли в сторону. Я не могла перевести дыхания, схватила маму за руки и могла лишь прошептать: «Мама, мамочка, мамочка…» Мама ничего не говорила, только сказала: «Тебе холодно…», и слезы стояли у нее в глазах.

Мама стала быстро рассказывать, что она Адочку оставила на Слободке, а сама пробралась в город. Была дома, взяла кое-какие вещи и успела почти все продать. Мама показала валенки с галошами, которые она уже купила. Я их так отчетливо вижу, как будто сейчас на них смотрю. Это были стеганые валенки, не очень высокие, с глубокими галошами, как лодочки. Мама посмотрела на мои ноги и увидела, что на них старые страшные валенки с галошами, перевязанные бечевкой, которые мне подарил дедушканищий. Мама застонала и предложила обменяться. Конечно, я этого очень хотела, так как была прилично одета — на мне был новый полушубок, правда, немного великоват, но зато на мне было много одежды: юбки, кофты, свитера. (Этот новый полушубок папа получил на меховой фабрике вместо зарплаты, когда началась война.) Но ноги меня выдавали, и поэтому я очень хотела иметь такие валенки. Но я никогда бы в жизни не смогла у мамы в такую минуту забрать их. Я ей ответила, что не возьму их. Мама стала меня уговаривать: «Ведь ты в городе, а мне безразлично, я же на Слободке, и, наверное, скоро придет очередь и к нам», так как недалеко от их улицы уже стали выгонять.

Мама объяснила существующий порядок (я об этом уже писала): румыны выставляли оцепление и из всех домов улицы выгоняли евреев, чтобы отправить их этапом. На этой улице уже никто из евреев не имел права поселиться. Это был приказ для евреев и для хо зяев, у которых жили евреи. За невыполнение приказа хозяев домов (украинцев, русских и других) вешали на воротах или выгоняли вместе с евреями этапом. Поэтому почти не оставалось шансов на спасение. И все же, вопреки всему, были люди (русские, украинцы и другие), которые, рискуя жизнью, прятали евреев (о таких храбрых, порядочных, добрых людях я еще напишу).

Мама рассказала, что живет с Адочкой в частном доме, где хозяйка с каждого человека берет по 1 марке в сутки. Я спросила: «Как Адочка и с кем ты ее оставила?» Мама рассказала, что в этой комнате, где они живут, находятся еще более 15 человек. Комната пустая, и там стоит только маленький сундучок. Мама рассказала,что им еще повезло, так как комната большая, светлая и хозяйка добрая: она отапливает комнату и два раза в день дает кипяток. Я спросила маму: «Наверное, там очень шумно?» Но она ответила, что почти все молчат, а если говорят, то шепотом. Дети даже не капризничают — ведь к ним заходят румынские солдаты-патрули и, видно, дети очень напуганы. Но о поведении солдат мама мне не сказала, так как, видно, ей было стыдно мне рассказывать. Я опять спросила: «А как Адочка?» Мама заплакала и сказала, что Адочка сидит, почти ничего не кушает и молчит, а иногда качает головой и шепчет: «Только бы скорее, скорее».

Такая картина была на Слободке. Люди находились у чужих, платили деньги и ждали своей очереди… Мама сказала, что так как она купила валенки и встретила меня, то ей придется еще раз пойти домой, подняться на чердак и взять часть вещей, спрятанных там, чтобы продать их: нужны марки для уплаты хозяйке за места в комнате. Продукты же можно и на Слободке выменять на вещи.

Я предложила маме пойти с ней домой, так как ей на чердаке одной будет трудно, но она ответила, что вдвоем опасней: могут скорей заметить. Мама даже не спросила, где я нахожусь. Ведь после последнего приказа в декабре 1941 г., когда ни одного еврея не должно было оставаться в Одессе, а все находящиеся в данное время евреи должны были явиться на Слободку, мы с мамой не виделись и не знали ничего друг о друге. Мама с сестричкой тогда ушли на Слободку, а Леня, наш сосед, обещал маме спрятать и спасти меня (что из этого вышло, я подробно описала раньше). Поэтому мама была уверена, что я в безопасности. Она, наверное, думала, что Леня меня хорошо устроил — ведь он ручался, что все будет в порядке. Сначала я не хотела расстраивать маму и рассказывать, что только вчера убежала из гетто, прошлую ночь ночевала на кладбище, а сегодня не знаю, где ночевать. Но, постояв несколько минут возле мамы, я почувствовала, что уже не могу быть одна и нет у меня больше никаких сил бороться… Я вдруг с ужасом подумала, как я могла ночами находиться на кладбище, и только теперь, когда я стояла возле мамы, мне стало страшно…

Я решилась и сказала: «Мамочка, я пойду с тобой на Слободку». Она с ужасом посмотрела на меня: «Ты понимаешь, что говоришь? Ведь наши дни сочтены, а ты должна жить, обязательно жить».

Мама заплакала: «Боже мой! Если бы кто-нибудь взял еще Адочку и она осталась жить, моя крошка». Я не хотела ее расстраивать и поэтому не стала рассказывать, как все время без нее страдала. Я просто сказала: «Там, где Леня меня спрятал, — все провалилось. Соседи донесли, и мне пришлось бежать. Если бы я знала, где вы с Адочкой находитесь, то уже дав но бы к вам пришла». Мама ответила: «Туда ты всегда успеешь». Я больше не настаивала, видя, как ей горько.