"Помните!"

Я рассказала, что Рахиль с детьми пока еще живут дома и им помогают соседи и баба Варя — дворник. Мама сказала, что купит еду и отнесет Рахили, а уж потом пойдет на Слободку. Я твердо решила пойти с мамой на Слободку. Когда я приняла это решение, мне почему-то стало тепло и спокойно, так как в этот момент я не могла понять — почему до сих пор скиталась одна. Ведь остались для нас считанные дни. Так почему же мне не быть вместе с мамой и сестричкой? Ведь Адочка еще в самом начале сказала: «Когда будут нас расстреливать, то пусть мама нас покрепче прижмет к себе». Нет, все же какая я счастливая. Я нашла маму и теперь до последней минуты с ней не расстанусь.

Мама дала мне оставшиеся 25 марок и сказала, что идет домой за вещами. Она добавила: «А ты, доченька, подумай — может быть, у тебя получится и ты останешься в городе?» Я попросила, и мама дала мне свой адрес. У нее была написана на лице такая безысходность, что мне стало ее жалко, и я сказала: «Да, мамочка, ты права — я сейчас постараюсь найти одну девочку, и, может быть, она поможет». Я спросила, когда она думает быть у Рахили. Мама ответила, что постарается к 3 часам прийти к ней. Я прижалась к матери, мне казалось, что так бы я осталась навсегда. Я предупредила, чтобы она была осторожна, когда будет входить во двор к тете Рахили, так как в одной из квартир, откуда выгнали евреев, поселился румын с семьей.

Мама пошла домой, прося Бога, чтобы все прошло благополучно, а я решила подойти к хозяйственным лавкам в надежде увидеть Наташу или кого-нибудь из ребят. Но, увы, никого не нашла. Потом пошла в корпус, где продавали горячий чай, супы, лепешки. Я съела суп, купила еще несколько лепешек и счастливая, что теперь не одна, так как нашла маму, вышла благополучно из Привоза.

К трем часам подошла к воротам дедушкиного и тетиного дома (ул. Свердлова, 64), где я неоднократно пряталась. У ворот стояла дворник баба Варя и, увидев меня, сказала: «Господи, спасибо тебе, что моя девочка еще жива». Потом она прошептала, что моя мама уже пришла, а она специально стоит и караулит, чтобы предупредить в случае опасности. Затем она добавила: «Ну, давай, иди к тете, я покараулю». Я знала, что Рахиль очень боится, когда я захожу к ней, но все же зашла. Та же картина: Рахиль лежит в постели, один ребенок прыгает в кроватке, а другой лежит больной. Когда я зашла, то она стала плакать и просить меня уйти. Мама ее успокоила, говоря, что мы скоро уйдем и она принесла ей продукты. Тетя же все твердила: «Не надо, не надо ничего, из-за вас меня выгонят, пожалейте детей». Я ее успокаивала и сказала, что не нужно бояться, так как баба Варя караулит. Мы покормили их и немножко прибрали в комнате.

Мама спросила меня, зачем я пришла. Я ответила, что девочку, которую искала, не нашла и поэтому пришла, чтобы пойти с ней на Слободку. Мама схватилась за голову и стала шептать: «Нет, нет, нет! Ты должна жить, ты будешь жить!» (видно, материнское сердце подсказывало ей, что я останусь жить). Потом мама успокоилась и тихо сказала: «Но ничего не поделаешь, пойдем». В этот миг мне показалось, что она стала такой маленькой и такой старенькой… А ей было всего 36 лет.

Оставалось два часа до комендантского часа, и мы по-одному, стараясь быть незамеченными, вышли со двора. Баба Варя спросила: «Куда же вы теперь пойде те?» Мама ответила, что на Слободку. Баба Варя, правда, не совсем уверенно, сказала: «Оставайтесь, переночуете в подвале». Мама поблагодарила и ответила, что на Слободке ее ждет Адочка. Баба Варя сказала: «Идите с Богом» и заплакала. Мы пошли вдвоем на Слободку.

Как только мы отошли от дома, как навстречу к нам идет моя фребеличка (фребеличками называли интеллигентных русских женщин-дворянок, которые набирали детей дошкольного возраста из двух-трех домов, находившихся в одном квартале, и целые дни проводили с ними у себя дома). Она жила недалеко от моря в шикарном старинном особняке, где даже был зимний сад. У нее были две большие комнаты. Дети в течение дня завтракали, учились, играли, обедали, спали, гуляли, а вечером она нас отводила домой. Фребеличку звали Марией Ивановной. Когда я стала ходить в школу, то она часто приходила к нам в гости и мои родители помогали ей и с уважением относились к Марии Ивановне.

Увидев нас, Мария Ивановна подошла и стала расспрашивать. Мама попросила ее взять меня к себе и спрятать. Мама все приговаривала: «Спасите, спасите мою доченьку».

Мама рассказала ей, что я знаю, у кого на хранении находятся наши вещи. Мама обещала написать записку, и вещи отдадут. Я у нее не буду на иждивении, а, наоборот, мы сможем вместе продержаться. Мама все шептала: «Спасите мою доченьку, ведь если она сейчас пойдет со мной, то через несколько дней нас погонят этапом, и это конец». Мария Ивановна ответила, что мама знает, как она нас любит и как она к нам привязана и обязательно бы спрятала, но у них стоят немцы, так как особняк находится у моря. (Немцы занимали порт, все побережье, вокзал и все основные пункты города. Румыны, в основном, исполняли черную работу. Любой немецкий солдат мог ударить румынского офицера. В городе также находились венгерские жандармы, которые были еще страшней румын — настоящие звери.)

Мы стояли и разговаривали с Марией Ивановной, как вдруг, до сих пор не могу понять, как с неба свалилась, возле нас оказалась незнакомая девчонка и стала быстро, быстро, вся дрожа, говорить, обращаясь ко мне: «Пойдем, пойдем, пойдем со мной. Ну, давай же, надо быстрей, а то наступит комендантский час и мы не успеем дойти. Через полчаса он будет нас ждать. Он нас спасет, он обещал, я знаю, что он не обманет». Мы опешили и молчали — это было так неожиданно. Мама первая поняла и проговорила: «Иди, иди с ней — может быть, спасетесь». Я старалась прижаться к матери и сказала: «Нет, нет! Ведь мы решили, что я пойду с тобой. Я никуда от тебя не уйду». Мама меня оттолкнула и сказала девочке: «Бери ее, бегите, может, он не обманет и вас спасет». (Моя мама нас очень строго воспитывала, а тут ничего не спросила, к кому девочка меня поведет.) Я спросила девочку, откуда она меня знает. Девочка так быстро говорила, что ее трудно было понять: «Я тебя очень хорошо знаю, ведь мы учимся в одной школе. Ты выступала всегда на праздниках. Помнишь, как здорово ты читала стихи о Ленине и Ли Чане?» Она схватила меня за руку и потащила: «Идем! Ведь мы опоздаем. Нас спасут — я знаю, что он не обманет». Мама все настаивала: «Иди, иди, идите же! Ко мне ты еще успеешь прийти, адрес у тебя есть. Ты сможешь меня найти, попробуй…» Мама вытащила из сумки мое нарядное шелковое платье стального цвета, лакированные туфельки и отдала их Марии Ивановне, сказав: «Сохраните и если Женя останется жива — то отдадите ей». Мария Ивановна ответила, что обязательно сохранит. Мама обняла меня и сказала: «Девочки, вы обязательно останетесь жить».

Мы разошлись в разные стороны: Мария Ивановна пошла к себе домой, мама — на Слободку к сестричке ждать своей очереди, а моя соученица повела меня, но я не знала, куда. (Вся эта встреча с фребеличкой и соученицей продолжалась несколько минут.) Так я снова осталась одна — без мамы и сестрички.

Шли мы довольно долго. Уже стемнело, когда мы подошли к подвальному помещению. Девочка велела мне подождать у дерева, а сама через окно заглянула внутрь. Из подвала были слышны музыка и голоса людей. Это оказалось увеселительным заведением — кабачком.

Я оглянулась, но вокруг никого не было, и мне стало страшно. Казалось бы, за все время оккупации нужно было привыкнуть к страданиям, но, как видно, к этому привыкнуть невозможно. Моя соученица подошла и сказала, что нужно ждать — он не обманет. Рядом с кабачком росло много деревьев, а недалеко находился разбомбленный дом. Мне показалось, что он красный, вероятно, из красного кирпича. Соученица сказала, что он должен сюда подойти. Мы спрятались за деревьями, и она следила за всеми, кто входил в кабачок и выходил из него. Ждали долго, и мне показалось, что уже прошла целая вечность. В кабачок входили немцы и мужчины в штатской одежде. Я все спрашивала: «Не он? Не он?» Когда никого не было, то она выходила из укрытия и заглядывала в кабачок. А я ее все уговаривала спрятаться в этом разбитом доме: «Ты же видишь, уже, наверное, наступил комендантский час, а его все нет. Пойдем, переночуем в этом доме, а завтра будет видно». Она все твердила: «Он не обманет, он обязательно придет». Я ее не спрашивала— кто он и почему она так в нем уверена. Мы еще постояли в укрытии, и я ее спросила: «Как тебя зовут?» Она ответила: «Нина». 

Когда я назвала свое имя, то Нина сказала, что знает.

Наконец, из кабачка вышел человек в штатском, и Нина прошептала: «Вот, это он». Она тихо позвала: «Василий» и махнула рукой. Это был невысокий худощавый мужчина. Он подошел, увидел нас двоих и сказал, что сразу двух он не может взять. Потом обратился ко мне: «Сначала пойдешь ты». Я остолбенела и сказала: «А как же Нина? Она ведь меня привела, как же я могу?» Он ответил: «Не волнуйся за нее, я ее поведу на постоянное место жительства, так как для Нины уже приготовлены документы, а с тобой еще надо повозиться». Он обратился к Нине: «Если я сначала поведу тебя, то ее уже поздно будет вести. Ну, решайте! Мы и так уже опаздываем». Я стояла как вкопанная, не зная, что делать. Он обратился к Нине: «Не волнуйся, жди — я скоро за тобой приду». Василий схватил меня за руку и потащил за собой. Я еле за ним поспевала. Я шла, даже можно сказать, бежала, и все шептала: «Как же так? Ведь она меня привела, а теперь я иду с Вами, а Нина осталась одна. Я думала, что мы будем вместе». Василий ответил с раздражением: «Молчи, иначе нельзя, и так мы уже опоздали. Если я тебя сейчас туда не приведу, то ты останешься на улице, а уже комендантский час. Ты этого хочешь? За Нину можешь не волноваться — она уже устроена, у нее все в порядке. Я быстро отведу тебя и вернусь за ней». Потом он прибавил: «Давай быстрей».

Василий привел меня к дому на улице Жуковского (это я потом узнала). Номер дома я не помню, помню только высокие черные железные ворота. Ворота уже были закрыты. Он мне сказал: «Вот, видишь, придется звонить». Василий позвонил, и через некоторое время дворник открыла ворота и мы вошли. Дворник с ним поздоровалась, назвав его по имени. Он дал ей на чай и велел подождать, так как скоро вернется. Справа была парадная, и мы поднялись на третий этаж. Прежде чем позвонить в квартиру, Василий сказал: «Когда мы зай дем, то ты молчи. Я сам все скажу». Я вся дрожала и только могла сказать: «Спасибо, я буду молчать». Он ответил: «Спасибо потом скажешь». Василий позвонил, и мне показалось, что звонок был условным — три раза коротких, затем интервал и еще один длинный звонок.

Открыла дверь женщина, и мы вошли в большой неосвещенный коридор. Женщина нас хорошо встретила и пригласила в комнату. Комната была большой, за столом сидели пожилая и молодая женщины — они ужинали. Было еще двое детей — мальчик лет девяти и девочка лет шести. Они сидели на диване, и мальчик читал девочке сказки. Василий, когда вошел, сказал женщине, которая открыла нам дверь, что он очень спешит, и ничего обо мне не сообщил. Женщина, улыбаясь, велела мне раздеться и показала на столик, где стоял кувшин с водой и тазик. А на вешалке висело полотенце. Она велела помыть руки и сесть за стол. Василий сказал, что завтра придет в 3 часа дня, попрощался и ушел.

Женщина, которая открыла нам дверь, была молодой, высокой и очень красивой. Она подала мне чай, а на тарелочке лежали несколько горячих картошек в мундире и кусочек хлеба. Это был царский ужин.

Женщина сказала, что ее зовут Анной, а я должна успокоиться и кушать. При этом она все время улыбалась. Все это было как во сне. Вся обстановка была такая спокойная, никто не удивился моему появлению, и даже дети продолжали спокойно сидеть, не обращая на меня никакого внимания, как будто так и должно быть. Потом Анна сказала детям, что пора идти спать, и они ушли во вторую, смежную комнату. Женщины, которые сидели за столом, тоже стали стелить постель на диване (потом я узнала, что это были мать и дочь — евреи). Анна сказала мне: «А тебе мы постелим на стульях». Я ответила, что могу и на полу лечь. Анна сказала: «Не нужно, ты уже, видно, на полу належалась». Мы соорудили постель из кресел и стульев. Анна, улыбаясь, сказала: «У тебя царское ложе, давай ложись и спи. Видно, что ты очень устала». Когда я легла и Анна укрыла меня одеялом, то я не сдержалась и тихо заплакала. Я ничего не понимала и никаких вопросов не задавала, и мне их не задавали. Но за все время оккупации, моих мучений и моих надежд я не была так удивлена, как сейчас. Ведь еще каких-то три-четыре часа назад я шла с мамой на Слободку, и вот я опять в квартире, вокруг меня незнакомые люди, которые приняли меня как родного человека. Что это? Как это понять? В такое страшное опасное время… Я лежала и никак не могла успокоиться. Анна подошла ко мне, погладила по голове и сказала: «Успокойся, будем надеяться, что все страдания для тебя позади».

В комнате был полумрак, и я начала засыпать, как вдруг услышала, что кто-то зашел. Раздались тихие голоса. Я лежала и боялась открыть глаза. Потом услышала, как садятся за стол. Я открыла глаза и увидела, что за столом сидели мужчина и женщина, а у женщины на руках был маленький ребенок. Анна накрывала на стол. Я лежала с закрытыми глазами и слышала, как люди ели и шепотом разговаривали. Поев, они опять ушли.

Я лежала и все думала — что же это за чудо? Я лежу, под головой подушка, укрыта одеялом, в теплой комнате, а прошлую ночь я была на кладбище в склепе. Сегодня я нашла маму и опять ее потеряла, может быть, навсегда… Что меня ждет завтра?

Господи, что же это такое? Я была пионеркой, как положено, в Бога не верила, но если что случалось, то всегда говорила «Господи» и даже не замечала, что вспоминаю Бога. Но мама нам с Адочкой всегда внушала, чтобы мы никогда никому не делали плохого, потому что придет возмездие. Эти мамины слова у меня остались в душе на всю жизнь. Мои родители не были очень набожными людьми, но религиозные праздники старались отмечать. В день памяти у нас дома собирались мама и все ее сестры и читали молитву. Я помню, что когда была совсем маленькой, то дедушка несколько раз брал меня в синагогу. Но теперь, лежа на этом прекрасном ложе, я почувствовала, что у меня в душе есть что-то такое большое, хорошее, теплое и только мое, и впервые я осознанно прошептала: «Господи, спасибо тебе за все». Незаметно я уснула.

Утром, когда проснулась, то сначала не могла понять, где я, и опять услышала приятный, ласковый, энергичный голос Анны: «Доброе утро! Ну как, отдохнула немножко?» Тогда я набралась храбрости и сказала: «Я ничего не понимаю, мне кажется, что я в раю». Анна ответила: «Успокойся, я сейчас ухожу, а когда приду — мы поговорим». Я встала, оделась, собрала постель, а молодая женщина, которая спала на диване, помогла расставить кресла и стулья на свои места. Потом женщина сказала: «Выпей чай и иди в другую комнату, а когда Анна придет, то позовет тебя». Она больше со мной ни о чем не говорила и ничего не спрашивала.

Когда я вошла во вторую комнату, то увидела детей. Девочку звали Олечкой, а мальчика, к сожалению, не помню, как звали. Олечка подбежала ко мне, дала книжку и сказала: «Почитай мне, пожалуйста». Я посадила Олечку на кушетку и стала читать ей сказки. Сердце у меня сжалось — я подумала, а что сейчас делает моя сестричка? Я ведь тоже часто читала ей сказки. Жива ли она еще? Я читала, а сама думала, что меня ждет и о чем собирается поговорить со мной Анна. Но пока я наслаждалась теплом и спокойствием, царившим в этом доме. А за окном на улице мороз и смерть… Вдруг Олечка спрыгнула с кушетки и побежала к письменному столу, открыла ящик и достала альбом. В это время вошел ее братик и стал на нее кричать: «Ты зачем без спроса берешь альбом?» Она заплакала и сказала: «Я хотела ей показать папу». Я стала ее успокаивать и сказала, что меня зовут Женей. Олечка все плакала,и тогда ее братик сказал: «Ну, хорошо, давай показывай». Затем он сказал мне: «Посмотри, но об этом никто не должен знать. Когда мой папа прогонит фашистов, то тогда все узнают, какой он герой. А сейчас мы должны молчать, и ты молчи». Он открыл альбом и стал показывать фотографии. На одной фотографии был мужчина в военной форме. Мальчик гордо сказал: «Видишь — это наш папа». Олечка, всхлипывая, сказала: «Наш папа на фронте, он летчик, он убьет немцев и приедет домой». Братик сказал: «Ша, тише». Они перелистывали альбом и все рассказывали о каждой фотографии. «Вот здесь мы с мамой и папой сфотографировались, когда папа уходил на фронт», — сказал мальчик. Так я узнала, что муж Анны — военный летчик и он сейчас на фронте.

Пришла Анна, через некоторое время она вошла к нам и сказала: «Дети, идите кушать», а потом обратилась ко мне: «Ну, вот теперь мы с тобой поговорим. Во-первых, как тебя зовут?»Я ей ответила. Потом она продолжила: «Так вот, Женечка, слушай меня внимательно. Женщины, которых ты видела, — это мать и дочь. Они тоже евреи. Мужчина и женщина с ребенком, которые заходили ужинать ночью, — также евреи. Мы их пока прячем в кладовке. Понимаешь? Нам повезло, что соседи эвакуировались и мы сейчас одни в квартире. Мы стараемся, по возможности, спасать людей. Василий и его друзья наладили связь с полицией. Нам уже удалось устроить несколько еврейских семей. Но за документы и регистрацию полицейское начальство берет деньгами и ценными вещами. Пока готовят документы в полиции, Василий и его друзья находят пустые квартиры эвакуированных граждан или угнанных евреев, а когда документы готовы — Василий или ктонибудь из его группы совместно с румынскими полицейскими на законном основании вселяют наших евреев. Так мы стараемся помочь и спасти людей. Ты все поняла?» Я сидела и молчала.

Анна продолжала: «Так вот, ты теперь пойди к своим, все расскажи и давайте действовать быстрей. Соберите все, что сможете, ценное, а если не хватит, то мы добавим от других. Если же вы наберете больше, чем нужно, то мы другим поможем. Так мы делаем, чтобы как можно больше спасти людей».

Пока Анна мне объясняла, я думала, что все это уже было. Я отдала ценное старинное золотое кольцо с бриллиантом и шкурку выдры матери мой соученицы (которые жили на улице Свердлова в Павловском здании). Документов не получила, а мне велели уйти, и все, что я дала, пропало. На что же мне сейчас рассчитывать, когда у меня ничего больше нет? Я поняла, что должна одеться и уйти опять на улицу. Это после такой доброжелательной обстановки, теплой квартиры, где меня приняли как родную и стараются спасти.

Мне бы очень хотелось, дорогие мои, объяснить вам свое состояние и что в этот момент я чувствовала. Но не смогу — это невозможно передать. У меня промелькнуло в голове — это возмездие. Ведь я сейчас должна быть не здесь, а с мамой и сестричкой, но я решила спастись одна. Анна еще что-то говорила, но я уже не слышала — меня затошнило, сильно закружилась голова, и, видимо, я потеряла сознание.

Когда я очнулась, то услышала: «Ну, давай, понюхай еще, дыши глубже». Это молодая женщина-еврейка, наклонившись, держала у носа пузырек с нашатырным спиртом. 

Я хотела подняться, но Анна сказала: «Лежи, не вставай. Как же ты нас напугала». Я ответила: «Вы не волнуйтесь, я сейчас оденусь и уйду». Анна хлопнула в ладоши и сказала: «Господи, что надумала эта девчонка! Куда ты пойдешь в таком состоянии? Лежи и отдыхай. Ведь родители знают, куда ты пошла, и я думаю, что они не будут волноваться. Я надеюсь, что нам удастся и вы будете спасены, а пока отдыхай».

Анна ушла, и я одна осталась в комнате. Я лежала и думала, что это последние минуты моего блаженства. Боже, как мне хочется хоть еще денек побыть в этом доме. Но скоро зайдет Анна, и я должна буду уйти. Сквозь сон я услышала: «Женя, проснись, тебе надо идти». Я быстро встала и начала одеваться. Анна спросила: «Как ты себя чувствуешь? Ты сможешь идти?» Я вся дрожала, а Анна успокаивала и говорила: «Ведь чем раньше начнем, тем скорее вы все будете в безопасности». Сначала я не хотела ничего рассказывать, просто уйти, а потом подумала, что Анна будет ждать и волноваться. Тогда я рассказала ей все: что мама с сестричкой находятся на Слободке, что папу повесили и что я уже один раз отдала ценные вещи, но документы не сделали, а велели мне уйти. Рассказала, что мама тоже отдала ценные вещи соседу на хранение, а он не хочет ничего отдавать и велел, чтобы мама сама за ними пришла. Сейчас у меня, кроме нескольких марок, ничего нет. Я сказала: «Вы не волнуйтесь, спасибо Вам за все. Я сейчас уйду».

Анна взяла меня за плечи и сказала: «Постой, дай подумать. Ах ты, Боже, что же ты раньше не рассказала, ведь Василий вчера так быстро ушел и ничего не сказал. А я думала, что тебя родители прислали, потому что боялись сами прийти» (подросткам было менее опасно ходить по городу, не привлекая к себе внимания). Я сказала Анне, что Василий ничего не знает. Подумав, Анна спросила: «Ты знаешь адрес, где мама находится?» Я ответила, что знаю. Тогда Анна сказала: «Так вот, ты останешься у нас, а завтра утром я пойду к твоей маме, мы с ней пойдем к вашему соседу, возьмем вещи, и тогда вы будете спасены. Главное, чтобы мама с сестричкой смогли продержаться на Слободке, а Василию я пока скажу, что ты уже ушла за вещами». И еще одну ночь я ночевала в раю.

На следующее утро Анна пошла к маме. Ее долго не было, а когда пришла, то улыбаясь рассказала, что маму и сестричку она нашла и все им рассказала. Они договорились, что Анна завтра пойдет за мамой, чтобы легче выйти из Слободки, и они вместе пойдут к соседу за вещами.

На следующий день, когда Анна пришла домой, то по ее лицу было видно, что ничего у них не получилось. Она мне рассказала,что сосед ничего не отдал, сказав, что приходили немцы и все у него забрали. Анна добавила: «Мне очень жаль твоих маму и сестричку, но я пока ничего не смогу для них сделать. Если бы мама могла продержаться, то мы бы смогли собрать средства для документов. Но для этого нужно время. А ты пока будешь у нас. Когда придет Василий, то я с ним поговорю и надеюсь, что он для тебя что-нибудь придумает».

Когда Анна рассказала все Василию, то тот сказал, что без денег документы для меня он не сумеет сделать, но если Анна сможет продержать меня какое-то время, то он постарается что-нибудь придумать. Анна ответила: «Как же я могу теперь выгнать Женечку на улицу? Ты постарайся ей помочь».

На следующий день пришел Василий и велел позвать еврейскую семью, которую Анна прятала в кладовке. Потом позвали меня. Василий, обращаясь к мужчине, сказал: «Вещей, которые вы дали, достаточно, чтобы получить документы и пройти регистрацию. Мы уже присмотрели для вас квартиру, правда, небольшую, но это пока, а потом будет видно». Женщина прижала свою маленькую дочку к груди и сказала: «Господи, неужели я смогу тебя спасти». Василий продолжал: «Все это хорошо, но у меня есть одно условие: вот эту девочку вам нужно будет взять в свою семью как дочку. Она осталась одна, и средств на документы у нее нет. Поэтому, когда я вам сделаю документы, то в паспорт будут вписаны две дочери — старшая Женя и младшая Раечка. Если вы согласны на такие условия, то мы немедленно приступим к изготовлению документов».

Мои так называемые новые родители, услышав подобные условия, просто опешили. Это было так неожиданно для них. Они сидели и молчали. Анна же, наоборот, от такого решения Василия просто сияла. Она подошла ко мне, обняла и, обратившись к Василию, радостно сказала: «Какой же ты молодец, как ты здорово придумал. Я ведь очень переживала за Женечку, все думала, как же ее спасти?» Анна с такой радостью это говорила, а Василий ответил: «Я ведь только предложил, а решать им». Во время всего разговора я молчала, смотрела на этих людей и с трепетом ожидала, что они скажут.

В комнате стало тихо. Молчание нарушил мужчина: «Что тут решать? Вы рискуете своей жизнью, ты, Анна, рискуешь своими детьми, спасая людей. А если мы спасемся и сумеем спасти хоть одного человека, то это будет счастьем». Анна сказала: «Василий, видишь, а ты говоришь — решать». Василий подошел ко мне и сказал, что, так как я буду записана в паспорт, он сможет сделать мне потом метрику. Затем он прибавил: «А теперь познакомься со своей новой семьей». Мужчина подошел ко мне и сказал, что его зовут Борисом, жену Соней, а дочку Раечкой, но я должна буду звать их папой и мамой. Услышав эти слова, я должна была считать себя счастливой — ведь я заново родилась. Но почему-то у меня все сжалось внутри. Господи, что я делаю? Папу повесили, мама и сестричка на Слободке, и скоро их тоже не станет, а я буду иметь новых родителей? Анна как будто прочла мои мысли и сказала: «Ты почему молчишь? Не переживай, мы твоих маму и сестричку тоже спасем». Вот таким человеком была Анна! Несмотря на риск и страх, были такие люди. Я еще о них напишу.

Как уже говорила, у Анны я жила как в раю и меня окружали добрые, милосердные люди, а за окном были мороз и смерть. Так прошло два дня, и Анна сказала, что завтра в 3 часа придет Василий с готовыми документами.

С моей новой семьей я переехала на новую квартиру. Мы теперь граждане Одессы и полноправные жильцы этого дома. Русские паспорта были выданы в Одесской области, а зарегистрированы в Одессе, и был выдан ордер на квартиру — все на законном основании. Ведь во время оккупации это было нормальным явлением. Очень много людей из Одесской области переезжало жить в Одессу и занимало квартиры эвакуированных граждан или угнанных евреев. Дворники сообщали за деньги о свободных квартирах, а ордера люди получали в полиции за взятки. Румын подкупить было нетрудно. Если бы свои же земляки не выдавали евреев, то, конечно, какое-то число евреев могло бы уцелеть.

Дом, куда мы переехали, был маленьким, низеньким, с деревянными воротами. Он был расположен вблизи железнодорожной насыпи Слободки. Двор также был маленьким, южного образца. С правой стороны двора деревянная лестница вела на второй этаж. Там, на маленькой площадке, располагались две квартиры, из которых левая была нашей. В квартире был маленький коридорчик, служивший кухней, и две маленькие комнатки. Я спала во второй комнатке с ребенком (названой сестричкой).

Трудно объяснить, какое у меня было состояние. Я живу в квартире, сплю на кровати, а главное — я не должна бояться, ведь у нас документы, выданные полицией. Я свободно выхожу и здороваюсь с соседями и никак не могу привыкнуть, что я свободна и не нужно мне больше бояться и прятаться.

Все же радости у меня не было, так как я все время думала о матери и сестричке и сердце обливалось кровью. Я так скучала и так хотела быть с ними. Ах, если бы они смогли продержаться хоть немного времени — ведь Анна обещала помочь.

Я была в новой семье нянькой и исполняла все поручения. На следующий день после переезда пришли Анна с мамой и принесли мне одеяло, пододеяльники, простыни и другие мои вещи. Мама благодарила Анну и много очень хороших слов ей сказала. Мне мама сказала: «Если ты останешься жить, то не забывай, что обязана Анне жизнью». Мама обратилась к Анне: «Уж не оставляйте ее, ведь наши скоро придут, помогите ей встать на ноги. Бог Вас вознаградит, а я до последней минуты жизни буду молиться за Вас и Вашу семью». Анна стала успокаивать и сказала маме: «Вам нужно только продержаться, а мы постараемся собрать ценности и сделать вам документы».

Мама подошла ко мне, прижала к себе и сказала: «Ты будешь жить. Ты должна жить». Я прижалась к матери и все шептала: «Мамочка, мамочка, постарайтесь продержаться. Я так люблю вас — тебя и Адочку». А мама все говорила: «Живи, живи…» Мне казалось, что я прощаюсь с мамой навсегда… Анна с мамой ушли, а я осталась в новой семье и прожила с ней еще несколько дней.