Читать книгуОднажды днем, еще было светло, меня послали набрать снег (воды не было). Я это делала по нескольку раз в день. Вышла из ворот, пошла налево и немного вдали от дома стала собирать снег. Вдруг за спиной услышала топот сапог и румынскую речь. Я оглянулась и увидела, что во двор бегут румыны. Несмотря на то что у нас были документы, а Василий заверил, что мы можем спокойно на законном основании жить в этом доме, все равно в душе был страх. Поэтому я решила не идти домой, пока солдаты не выйдут со двора. У меня было предчувствие, что они пришли за нами. Я отошла подальше от дома и стала набирать снег, нагнувшись так, чтобы меня не узнали (ведь не я одна собирала снег). Вдруг услышала крики: «Ура! Жидов поймали, жидов поймали, ура!» Краем глаза я увидела, как из ворот вытолкнули моих новых родителей. Они были раздеты, им даже не дали надеть пальто и под конвоем их увели.
Опять жизнь кончилась… Я бросила ведро и ковшик и, конечно, не заходя домой, тихонько, не оглядываясь, ушла подальше от этого дома. Помочь моим новым родителям все равно я бы не смогла. Я шла, шла, не оглядываясь. Опять я на улице… Но на сей раз я была еще в худшем положении, так как все мои вещи были оставлены в этой квартире, и, главное, когда меня послали набрать снег, то я ведь вышла из квартиры ненадолго и поэтому на мне не были надеты все теплые вещи.
Был сильный мороз. Я пришла в город и решила, пока не наступил комендантский час,добраться до Анны. Я знала, что Анна не оставит меня в беде и, конечно, найдет способ забрать из квартиры мои теплые вещи. Когда я позвонила, то дверь открыла Анна и быстро проговорила: «Уходи, уходи скорей. Только что у нас в квартире были румынские солдаты. Мать и дочь находились в кладовке, но они успели убежать на чердак через черный ход. Господи, что дальше будет? А ты уходи, уходи». (Во многих домах дореволюционной постройки в каждую квартиру вел не только парадный ход для хозяев и их гостей, но и черный ход для прислуги.) Анна захлопнула дверь. Я быстро ушла, боясь причинить Анне и детям горе. Я не успела ей сказать, что и у нас тоже были румыны.
Близился комендантский час, и я направилась к дому, где раньше жил дедушка. Ворота были еще открыты, я пробралась в подвал и переночевала там. Я не знала, жива ли еще Рахиль. Эта ночь для меня была уже невыносимой, так я была плохо одета: юбка, свитерок и полушубок.
Рано утром решила пойти к маме на Слободку, пока маму не угнали. Если Анна не смогла помочь, то все — больше надежды нет. Как бы ни старалась Анна, этот добрый, гуманный человек, спасать людей, вряд ли у нее что-либо получится. Ведь сколько было вредных, озлобленных людей, которые с радостью выдавали и будут выдавать евреев. Сколько уже раз меня выдавали…
Но утром я не смогла выйти из подвала, так как во дворе слышались голоса. К тому же я не в силах была подняться — очень болели голова и ноги. Наконец, я собрала все силы и вышла. На этот раз во дворе никого не было, и я направилась к маме.
Когда проходила под железнодорожной насыпью, то никто меня не задержал (потом я узнала, что солдаты впускали всех на Слободку, но при выходе проверяли пропуска и документы). Я нашла деревянный дом, где жила мама. Единственное, что меня волновало,— чтобы мама и Адочка были еще на месте. Я вошла через калитку в маленький дворик, где справа находился дом. Когда я вошла в сени, то увидела женщину, у которой спросила, где живут евреи. Она ответила, что сегодня на рассвете всех евреев выгнали, осталась только одна женщина с ребенком: ребенок заболел, у него высокая температура, и поэтому их временно оставили. Хозяйка сказала: «Посмотри, может быть, это твои?»
Я вошла и увидела маму и сестричку. Комната была большой и совершенно пустой — стоял только небольшой сундучок и не было ни одного стула. На сундучке сидела сестричка, ножки вытянуты, а ручки лежали на коленях, головка была завязана платком, щеки были пунцово-красными, и она вся горела. Мама стояла возле нее. Когда мама увидела меня, то бросилась и шепотом стала ругать: «Зачем пришла, ведь хозяйка может тебя выдать. Ей разрешили оставить только нас двоих. Если тебя увидят, то хозяйку могут расстрелять». Мама дала мне марки и стала выталкивать из комнаты. Я сказала: «Мамочка, мне больше некуда идти. Нас выдали, румыны пришли и выгнали всю семью из квартиры, а мне удалось спастись. Но беда в том, что все мои теплые вещи остались в квартире и долго ходить по улицам я не смогу — очень холодно и ночевать мне негде». Мама с волнением спросила: «А что с Анной?» Я рассказала, что произошло у Анны. Мама сказала, что так как евреев в квартиру Анны не было, то будем надеяться, что Анну не тронут.
Я продолжала говорить: «Ну что, мамочка, поделаешь? Такая наша судьба. Видно, нам суждено быть вместе до конца». Мама с ужасом смотрела на меня, а я продолжала: «Ты же видишь, что сколько бы я ни пыталась спастись, но снова оказываюсь на улице и нет у меня больше никаких сил бороться». Мама меня не слушала и только твердила:
«Уходи, уходи».
Мама стала быстро рассказывать, что рано утром вошла хозяйка и сказала, что из всех домов нашей улицы выгоняют евреев. Через несколько минут в комнату ворвались румыны и прикладами стали выгонять на улицу всех евреев, не считаясь с тем, что среди них было много стариков и детей, хотя на улице был сильный мороз. Мама сказала: «Адочка больна, вся горит и поэтому я стала просить пожилого румынского солдата, чтобы нас пока не выгоняли, так как ребенок очень болен». Мама отдала ему обручальное кольцо. Солдат несколько раз ударил ее прикладом по руке, когда она протягивала ему кольцо. Рука была красно-синей и вся опухшая. Сестричка сидела на сундучке, раскачивалась и все шептала: «Мамочка, нужно было идти со всеми. Скорей бы, скорей, я больше не могу».
Весь этот разговор длился несколько минут. Я подошла к сестричке, обняла ее, поцеловала и сказала: «Адочка, я буду с вами и никуда от вас не уйду». Мама ответила: «Нет, нет, ты не останешься. Ты меня слышишь?»Она взяла меня за плечи и стала трясти: «Ты меня слышишь? Какая судьба? Ты должна жить, жить. Уходи, уходи». Шепотом, чтобы Адочка не слышала, она добавила: «Доченька, родная, если ты уйдешь, то у меня будет маленькая надежда, что хоть ты останешься жить. Мне будет легче все это перенести». Мама открыла дверь и вытолкнула меня из комнаты. Когда я уходила, то она громко в сенях сказала (чтобы хозяйка услышала): «Передай маме спасибо за помощь». Потом, видно, она обратилась к хозяйке:«Это соседская девочка принесла еду».
Я ушла. Это было днем, был сильный мороз и ярко светило солнце. Это был последний раз, когда я была с мамой и сестричкой Адочкой. Если бы нам до войны сказали, что мы сможем расстаться, вот так, навсегда… Больше я их никогда не видела, лишь только в мыслях и во сне…
Я вышла на улицу. Мне казалось, что так плохо, как сейчас, никогда не было. Я стояла и не знала, что мне делать. На Слободке царила атмосфера обреченности, царила смерть. В самые критические минуты жизни в оккупации я всегда думала: почему я не с мамой и где моя мама?
Сейчас я нашла маму, я рядом с ней… и мне страшно. Мне хотелось кричать: «Мама, мамочка, мне страшно, не гони меня. Ведь настали последние минуты». Я опять одна.
С первого дня прихода немцев каждая минута, каждая секунда могла быть последней. Но все время была в душе какая-то надежда. Вот ходишь по оккупированному городу, а вокруг тебя люди: они живут, куда-то идут, кто на работу, кто в магазины, на Привоз, дети ходят в школу, моя подруга Аня Долгова (русская) училась в медицинском училище. Город живет, и все заняты своими делами, и жизнь продолжается.
Можно было наблюдать и такую картину (но это было позже, где-то с апреля месяца): по мостовой (проезжей части улицы) идет процессия. Впереди священник: идут святить какое-нибудь заведение, например, кафе, ресторан, магазин, лавочку. Так это было принято. Или идет большая свадебная процессия по мостовой — направляются в церковь венчаться: румынский офицер женится на какой-нибудь нашей девчонке, русской или украинке — она в шикарном свадебном наряде. Потом, через некоторое время, когда офицера отправляют на передовую, он перед отправкой отвозит сам или поручает своему денщику отвезти ее к себе домой, в Румынию. Молодую жену привозят, а там уже есть жена и дети. Жене говорят, что привезли прислугу. Вот так некоторые наши девушки выходили замуж.
На фоне этой нормальной жизни мне приходится ходить по городу и бояться всех этих людей. Ведь не знаешь, кто тебя выдаст, а кто поможет. Все это только за то, что ты родилась еврейкой.
Все же где-то теплилась надежда: только бы выжить, дожить до тепла, а там придут наши. Страх и надежда… На Слободке же я почувствовала: это все, я уже в загоне на бойне. Уже не нужно бояться, что меня могут поймать, и прятаться не нужно, так как я уже поймана. Все же рефлекс самосохранения сработал — очень хотелось жить. И хотя знала, что мне в городе уже некуда идти, в голове теперь была только одна мысль: убежать со Слободки и спастись. Ведь я шла на Слободку к маме, и если бы она меня не прогнала, то я, конечно, с ними бы осталась и с ними же пошла бы на смерть. Куда их погнали? Где они потом были? Как они погибли? Я не знаю.
Мои родные были молодыми — папе было 40 лет, маме 36 лет, а Адочке 9 лет, когда они погибли. Нет у меня даже могилы моих дорогих родных, чтобы принести им цветы, поговорить с ними, рассказать о всех своих проблемах, посоветоваться, сказать мамочке, что ее материнское чутье не подвело. Я жива и не одинока, у вас есть зять Илья и внучка Адочка. Ваша внучка вышла замуж и мужем Леней она довольна. Дорогие мои, у вас есть два правнука Денис и Сашенька, и все они хорошие и очень красивые. Родные мои, мы им дали имена в память о вас. Мои дорогие, я не одинока — у меня опять есть семья, которая вас помнит. Дорогие, молитесь за нас. Вечный вам покой.
В Одессе погибли почти все евреи. По официальным данным, погибло, вместе с беженцами из Бессарабии, 200100 человек. (Когда мы пришли в город после освобождения из лагерей, то были развешаны такие плакаты.) Осталось в живых около 300 человек. Но погибло, конечно, намного больше. Я прилагаю карту, где показаны лагеря смерти и гетто на территории оккупационной зоны «Транснистрия», а также маршруты этапов. На этой карте указано, что в Одессе еврейское население было уничтожено полностью.
Продолжу свои воспоминания. После того как мама меня прогнала, меня охватили страх и полная безысходность. Но постояв минуту у дома, я поняла, что нужно бежать. В тот момент мне показалось, что если я убегу со Слободки, то спасусь. Я направилась в город. Когда я прошла два или три квартала, то издали увидела, что гонят этап евреев. Я свернула на другую улицу, чтобы не попасться, но и по этой улице тоже гнали евреев. Я оказалась в западне — спрятаться было негде, а калитки домов были закрыты. В голове мелькнуло: «Боже, наконец-то я рядом с мамой и сестричкой, а погонят нас отдельно».
Улицы там коротенькие, и меня заметил конвоир. Он подбежал и прикладом стал вталкивать меня в колонну евреев. Я стала ему говорить и показывать жестами, что живу здесь, а мама послала меня купить пыни (хлеб). Я все время повторяла, что я украинка. Но он меня не слушал и стал бить прикладом, приговаривая: «Ай, ай, репеде, репеде» («Быстрей, быстрей»). Так я оказалась в колонне. Мы прошли несколько улиц, и нас остановили возле длинного забора. Я была в отчаянии: ведь столько времени бороться, мучиться, быть рядом с мамой и после всего идти этапом одной. Я решила не сдаваться, так как терять мне было нечего.
Я вынула из кармана «документ» — бланк школьной справки со штампом и печатью, на котором была написана украинская фамилия «Бойко Валентина Васильевна» и указано, что она является ученицей 101-й школы г. Одессы и справка выдана для представления в музыкальную школу. Документ мне написала подруга Фира, когда я пряталась у нее. Я его еще ни разу не использовала. Я показала его румыну и попросила отпустить, так как я только что вышла из лакаса (дома) купить хлеб. Он внимательно посмотрел «документ» и показал его другому румыну. Они поговорили, а потом первый румын велел мне идти и стал подталкивать прикладом. У него было очень злое лицо, и мне показалось, что он сейчас отведет меня и пристрелит. Я шла и шептала: «Скорей бы, только скорей». Солдат привел меня к калитке и втолкнул во двор. Я поняла, что это школа. У входа в школу стояли патрули. Солдат что-то сказал, и нас пропустили. Он подвел меня к дверям класса и велел, чтобы я ждала, а сам вошел. Я осталась одна, но бежать было невозможно. Затем он вышел и велел мне войти. В пустом классе стоял только письменный стол, а за ним сидел офицер и отдельными группами стояли румынские солдаты. Когда меня подвели к столу, то я увидела, что в руках у офицера был мой «документ». Офицер спросил: «Что это за документ?» Я ответила: «Это метрика» и добавила: «Я украинка, а мама послала меня купить хлеб». Я не знаю, понял ли офицер, но он еще долго рассматривал мой «документ», а потом в упор стал смотреть на меня, и мне показалось, что он улыбнулся. В этот момент я почему-то почувствовала надежду на спасение и расплакалась. Он еще раз спросил что-то у солдата, а тот кивнул головой. По-видимому, он подтвердил, что взял меня со стороны. Офицер отдал мне «документ», сказал что-то солдату, и тот повел меня. Когда мы вышли на улицу, солдат довел меня до конца этапа и отпустил. Я поблагодарила его и ушла. Ноги отказывались идти. Я шла, и мне казалось, что за мной наблюдают — пойду ли я домой.
Чтобы выйти со Слободки, нужно было пересечь высокую железнодорожную насыпь, в которой имелись проходы. Эти проходы охранялись румынскими солдатами. При выходе они проверяли документы и пропуска, которые были выданы жителям Слободки. Но об этом я не знала. Однако, к счастью, румын можно было подкупить. Когда я подошла к проходу, то румыны спросили пропуск, и я им опять показала мой «документ». Но он не сработал, и меня не выпустили. Тогда я прошла вдоль насыпи и попробовала пройти через следующий проход, но меня опять не пустили. Только в четвертом проходе, когда я показала «документ», солдат сказал: «Этот документ не годится. Марки, марки есть?» Я дала ему несколько марок, и меня пропустили.
Так я снова оказалась на свободе. Когда вышла со Слободки и пошла в город, то было уже около 2 часов дня. Я шла по городу — худенькая, затравленная, как зверек, девочка, старавшаяся быть незаметной, и все думала: «Что это было со мной? Ведь я была на Слободке, находилась в этапе, который направляли на смерть, а убежать из этапа было невозможно, но я жива и снова хожу по городу. Невероятно, но меня освободил румынский офицер». Я не могла себе представить: неужели он поверил и признал«документ»? Как это могло случиться? Снова почувствовала, как и в ту ночь, когда меня привел Василий к Анне, что я не одна, что надо мной есть что-то необъятное, доброе, живое, которое постоянно со мной.
Несмотря на то что всю мою школьную жизнь мне внушали, что Бога нет, я еще раз поверила маме и сама душой почувствовала, что это все от Бога и что Бог со мной. Я прошептала: «Спасибо тебе, Господи».
Я снова хожу по городу, еле передвигая ноги, мне очень холодно, близится комендантский час, и я не знаю: что делать дальше? Где мне согреться и где буду ночью? Мысли притупились, я зашла в магазин и немного согрелась, но долго находиться в магазине было нельзя — заметят. Снова хожу по городу, а в окнах горит свет, и я вижу тени за занавесками — там жизнь и люди после трудового дня отдыхают. У каждого свои личные дела, в квартирах тепло, сейчас, наверное, сядут ужинать, скоро лягут в теплую постель. Какие они счастливые! Как мне хочется согреться!
Так я шла по улицам и все смотрела на окна. Уже стемнело, и людей на улицах почти не было. Когда я проходила мимо полуподвальной квартиры одного дома, то услышала музыку, румынскую речь и хохот. Форточка была открыта, я заглянула и увидела румынских офицеров, танцующих с нашими девушками. Они обнимаются с врагами, наши девчонки, а их отцы и братья, может быть, проливают сейчас кровь на фронте. Завтра таких же девчонок, но еврейской национальности, может быть, даже их подружек, будут уничтожать эти же офицеры! Я чуть не крикнула: «Что же вы делаете?» В эту минуту я как будто очнулась ото сна и поняла, что ведь уже темно и наступил комендантский час. Меня охватил ужас. Что же мне делать? Где мне спрятаться? Оглянувшись, я поняла, что нахожусь на углу Малой Арнаутской улицы и улицы Свердлова. Это было недалеко от дедушкиного дома. Я бросилась туда в надежде на то, что ворота еще не закрыты. Но, увы, ворота баба Варя уже успела закрыть, и я оказалась во время комендантского часа на улице. Позвонить в ворота я не посмела — могла ведь погубить бабу Варю. Я дошла до угла и повернула опять на Малую Арнаутскую улицу, пошла по ней, а вокруг ни одного человека, только в окнах домов горел свет. Каждую минуту мог появиться немецкий или румынский патруль. Так как у меня не было ночного пропуска, то могли застрелить на месте. Но пусть лучше так, но только бы не глумились. Я продолжала идти и дошла до улицы Ленина. Я была в отчаянии, ведь сама виновата — как могла забыться? На протяжении всего времени моих скитаний я ни разу не забывала о наступлении комендантского часа и всегда была начеку. Сегодня я впервые оказалась на улице во время комендантского часа, и спрятаться было негде.
Я находилась на углу улиц Малой Арнаутской и Ленина, в следующем квартале была улица Чижикова, а за ней находился вокзал. Может быть, пойти на вокзал? Это было бы чудесно. Несмотря на то что на вокзале всегда было много народа, можно было найти укромное местечко, сесть в тепле и даже заснуть. Это был бы рай земной. Но, увы, только не для таких, как я. Ведь ночью на вокзале много патрулей и часто проверяют документы. И так как с декабря 1941 г. евреи уже не имели права находиться в Одессе, то когда их ловили, очень жестоко с ними расправлялись. Все же я шла по направлению к вокзалу. Вдруг я увидела на расстоянии шести-восьми метров деревянную будку, которая стояла на газоне на краю тротуара. Я решила спрятаться в ней. Эти будки стояли по всему городу, и в них летом работали сапожники, а зимой они стояли закрытыми. Я знала, что войти в эту будку и остаться до утра при тридцати-сорокаградусном морозе означало замерзнуть и до лета меня никто не найдет. Но сейчас это уже не важно. Главное было не попасться в руки немецким или румынским патрулям. И я направилась к будке.
Это было единственное, что я могла придумать. Но мое несчастье заключалось еще в том, что я была плохо одета. Ведь все вещи, которые я носила, остались в квартире, так как я вышла только набрать снег, а вернуться, как уже писала, было невозможно… Мне осталось метров четыре-пять дойти до будки. Но вдруг я услышала хруст снега: кто-то быстро шел за мной. Я не знала, что делать, объяснить мое состояние было невозможно… Не оборачиваясь, я поняла: «Все... не успела, это патруль». Я уже ни о чем и думать не могла, мне было очень страшно… страшно было замерзнуть, но еще страшней попасть к ним в звериные лапы…
Я прибавила шаг, но ноги еле двигались. Я услышала, что меня догоняют. Рядом со мной оказался мужчина. Он был один и схватил меня за плечо. Ноги мои подкосились, и я упала, как сквозь сон слышала: что-то говорят, а потом почувствовала, как горит мое лицо. Видно, на какой-то миг я потеряла сознание. Я открыла глаза. Мужчина стоял надо мной и снегом тер мои щеки. Я услышала: «Ну, как, очнулась? Вставай» — и он стал меня поднимать. Сначала я не понимала, что со мной и где я. Почему я на улице ночью, а не дома, как я здесь очутилась? Ведь мама и папа будут волноваться и меня искать. Но я только спросила: «Кто вы? Где я и почему я одна?» Он стоял и смотрел на меня, потом сказал: «Что это ты? Разве так можно? Как ты оказалась одна на улице? Ведь сейчас уже комендантский час». Затем мужчина махнул рукой и сказал: «Да ладно, потом все расскажешь, а сейчас нужно идти, оставаться здесь нельзя». Я стояла и молчала, постепенно ко мне возвращалось сознание. А он продолжал: «Ну что ты стоишь? Идем». Он схватил меня крепко за руку и стал тащить за собой. Я еле шла, он не отпускал мою руку. Сознание стало ясным. Страх охватил меня. Несмотря на то что он был один и в гражданской одежде, я была уверена, что он все понял и ведет меня в комендатуру. Тут, как всегда, сработал инстинкт самосохранения. Нужно попробовать… Нельзя так просто сдаваться. Я спросила его: «Куда мы идем?» Был сильный мороз, ветер дул в лицо. Он поднял мой воротник и сказал: «Потерпи, мы скоро придем». Но я ему не верила и была уверена, что он сотрудник немецкой комендатуры. Так как он ходит свободно во время комендантского часа, это же явное доказательство… Да, да, да. Он все понял и ведет меня в комендатуру. Я представила всю картину моих мучений, когда он приведет меня. Нет, только не это! Лучше замерзнуть! Я решила: если он меня отпустит, то я снова вернусь в сапожную будку. Я твердо решила убедить его отпустить меня. На всякий случай у меня была приготовлена версия… Я сказала ему, что живу на Большом Фонтане, приехала к тете, но ее не оказалось дома. Пока ждала ее, наступил комендантский час. Он меня спросил: «Куда ты направлялась?» Я ответила, что решила пойти на вокзал. «А ты знаешь, что на вокзале беспрерывно проверяют документы и билет на поезд? У кого их нет, того забирают в полицию». Я ответила, что пусть забирают, ведь я не преступница и у меня все в порядке. Он тогда сказал: «Ведь тебя спросят, куда ты едешь. Почему ты одна? Ведь туда ворота широкие. Выйти не так просто». Я лишний раз убедилась, что он понял, кто я…
Я сказала: «Домой к вам я не пойду, ведь я вас не знаю. Вы не волнуйтесь, идите домой. Ведь комендантский час, и для вас тоже опасно, а я пойду на вокзал». Вдруг он произнес быстро с тревогой: «Немцы, идем, или я ухожу один». Я подумала, что он нарочно так говорит, чтобы я с ним пошла. Но в ту же минуту к нам подошли трое немцев с повязками. Они что-то все хором говорили, а мне слышался лай собак.
Мой попутчик вынул из кармана документ и дал им. Они проверили и вернули, а потом показали на меня. Он сказал: «Она со мной». Немцы отошли. Он обратился ко мне: «Ты идешь? С ними шутки плохи. Если хочешь, то оставайся с ними. Я ухожу». Он пошел, я поплелась за ним. Как мне и ни было страшно идти с ним, но оставаться с немцами… К тому же у меня на душе потеплело… Ведь если бы он хотел, то сдал бы меня немцам.
Когда мы немного отошли, он взял меня за руку покрепче, поднял мой воротник и сказал: «Ну и орешек! Держись за меня, мы скоро придем домой». Мы направились через Куликовое поле на Пироговскую улицу. Ноги меня не слушались, а он быстро шел и буквально тащил меня за собой. Морозный, сильный ветер бил в лицо. Воротник моего полушубка все время опускался, и он все мне его поправлял и говорил: «Закутайся, ведь такой сильный мороз». Только сейчас я почувствовала, как мне холодно. Это было в феврале. Ведь февраль по-украински «лютый». В этом месяце всегда сильные метели, и особенно они свирепствовали в 1942 году. Еще никогда в Одессе не было таких морозов, как зимой 1942 года. Морозы достигали 30 – 42 градусов, и притом море.
Мы подошли к дому № 3 по Пироговской улице. Он сказал: «Как здорово, нам повезло. Ворота открыты». Дом был большой и занимал по длине целый квартал. Мы повернули налево и вошли в парадную, поднялись на четвертый этаж. Он открыл дверь и ввел меня в комнату. Комната находилась справа, у самой входной двери. Пока я шла, немного успокоилась. Но когда я вошла в комнату, то увидела настоящий кабинет. У окна стоял большой письменный стол. Слева находился большой кожаный диван, а справа большой книжный шкаф. У этой же стенки стояла кровать. Я на нее сразу не обратила внимания. Когда мы вошли, то он велел мне сесть на диван, а потом сказал: «Здесь холодно, не раздевайся, а я пойду и принесу что-нибудь поесть. Ты закрой за мной дверь и никому не открывай. Там соседи. Когда вернусь, постучу, нет, поцарапаю по двери».
Он вышел, я закрыла дверь и села на диван. Ноги очень болели, наступать было очень больно. Ждала я долго. Все время мне представлялись разные картины… То он был ангелом-спасителем, то страшным злодеем. Чем дольше я ждала, тем страшнее мне становилось. Ведь он сказал, что сейчас принесет поесть. Он ведь ничего не сказал, куда идет. Где он возьмет еду, сейчас, во время комендантского часа? И тут я поняла, что не напрасно боялась, он привел меня в немецкую комендатуру, сомнений нет — он сейчас приведет немцев, и они начнут издеваться, как тогда, когда я была еще с мамой и сестричкой. Вот-вот сейчас откроется дверь и ворвутся немцы… Я не знала, что мне делать. Хотела убежать, но силы меня покинули. Я не могла подняться… Сидя в комнате, я, видно, расслабилась и почувствовала сильную головную боль и сильную боль в ногах. Все тело горело, но мне было очень холодно. Главное, это страх, страх, страх. Вот сейчас откроется дверь, и я уже вижу молодых, краснощеких, здоровых, высоченных немцев.
Тех немцев, которые тогда меня избивали…
Вдруг постучали, скорее, тихонько поцарапали в дверь. Вот и все, они пришли… Встать на ноги уже не смогла. Я опустилась на колени, подползла к двери и открыла ее. Он вошел и воскликнул: «Господи!», поставил сумку. Быстро закрыл дверь, поднял меня, на руках отнес к дивану и посадил на него. «Я задержался, сестра пекла блины. Давай сними валенки. А я укрою тебя одеялом». Но снять их я не смогла. Тогда он попытался снять их, но тоже не смог, они не поддавались. Мне при этом было очень больно. Тогда он взял ножницы и разрезал их. (Эти валенки были самодельными — из материи, простеганы ватой. Носили их с галошами.) Потом он снял с меня полушубок и закутал в одеяло. Затем протянул мне кастрюлю и велел есть. Но я не могла. Он стал уговаривать: «Ведь ты наверняка давно не ела, съешь хоть один блин. — Он налил мне из термоса горячий чай. — Больше тебе нельзя, хорошо прожевывай». Затем уложил меня на кровать и накрыл меня еще своей шубой. Велел мне спать. Он погасил свет, включил настольную лампу и стал писать. Я лежала, и меня трясло. Я все горела, но мне было очень холодно. Мне кажется, что когда я ночевала в склепах и подвалах, мне не было так холодно. Я лежала, и мне не верилось, что лежу в доме, укрыта одеялом… Мне казалось, что я в сапожной будке замерзаю и мне снится прекрасный сон. Я услышала, что меня кто-то будит. Открыла глаза, было светло, не заметила, что прошла ночь. Потом, когда поняла, что уже утро и мне опять нужно идти на улицу, то хотела умолять его, чтобы он мне разрешил еще хоть один день побыть у него. Но ему сказала: «Сейчас, сейчас, сейчас я уйду». Хотела встать с постели, но не смогла и упала… Он сказал: «Ну и девчонка. Что мне с тобой делать?» Он поднял меня, положил на кровать и сказал: «Господи, да ты вся горишь…» А я все твердила: «Не волнуйтесь, я сейчас встану и уйду». Тогда он сказал: «Тебе не нужно никуда уходить. — У меня потекли слезы. — Успокойся. Меня зовут Николай, а тебя? — Я ответила. — Хорошо, слушай, Женя, слушай внимательно, я сейчас уйду. Нужно будет закрыть дверь. Ты сможешь? Никому, ты слышишь? Никому не открывай дверь. Вечером приду, и мы с тобой поговорим. Лежи тихо, чтобы соседи тебя не услышали. Вот там, у окна, стоит ведро, если тебе нужно будет в туалет. — Возле кровати стоял столик, он на него поставил кувшин с водой и вчерашние блины. Я смотрела на него преданными собачьими глазами. — Пока прими эту таблетку, ты вся горишь, у тебя высокая температура. Днем примешь еще одну таблетку аспирина». Он ушел.
С сильной болью в ногах приползла я к двери и закрыла ее. Я лежала и никак не могла поверить, что уже утро, а я лежу в постели и мне не нужно ходить по городу и всех бояться… ни немцев, ни румын, ни своих земляков, которые смогут выдать. Мне не нужно идти на Привоз, мне не нужно заходить в булочную и стоять в очереди, для того чтобы согреться, и дрожать, что кто-нибудь скажет: «Вот, смотрите, ведь это жидовочка» и позовет патруль. А ночью лежать в склепе на кладбище или в подвалах разбитых домов. Мне не нужно, не нужно, не нужно… Я просто лежу, и буду лежать целый, да, целый день в постели, а потом придет Николай! А что дальше? Разрешит ли мне Николай побыть у него еще хоть один день?