"Помните!"

Как я смогу уйти? Ведь он мои валенки разрезал. А ноги? Ведь я не могу встать на ноги. Нет, все… больше ходить я уже не смогу. Конечно, мне сейчас очень хорошо, но что это со мной? Я очень счастливая или очень несчастная? Ведь вчера замерзнуть мне было намного легче, чем погибнуть сейчас, познав от Николая такую жалость, сострадание и заботу. Только родные могли бы так отнестись ко мне. Нет, надо успокоиться. Николай ведь все понимает, и если он мне не дал вчера погибнуть, то он что-то придумает, просто так на улицу меня не выгонит…

Я не верила в Бога, так нас воспитывали в школе и в пионерском отряде. Даже встречать Новый год с елкой вначале было запрещено. В нашем доме у меня была подруга Лена Моско. У них всегда на Новый год наряжали елку. Перед тем как включить свет, они закрывали ставни. Жильцы дома знали об этом и, конечно, не выдавали.

Да, я не верила в Бога, вместо Бога ним дали Сталина… Но теперь, лежа в постели и после всего пережитого мной за все время, со дня начала войны: зажигательные, фугасные бомбы, торпеды, мины, обстрел города снарядами, потом приход нацистов — я твердо знала, всей душой чувствовала, что есть на свете что-то такое большое, доброе и всегда рядом со мной... Да — это Бог… и никто даже теперь не сможет меня убедить в обратном. Так я лежала и вспоминала. Мама мне и сестричке всегда говорила: «Запомните, дети, навсегда… Никому никогда не завидуйте, потому что вам будет очень тяжело жить, вы будете несчастными. Предела хорошего нет. Одному хорошо, а другому еще лучше. Вы всегда обращайте внимание на людей, кому хуже, чем вам. Есть девочки, которые не имеют того, что у вас есть. Главное, нужно быть здоровыми, а зависть убивает. Сколько людей больных, калек, есть дети, у которых нет родителей, и они живут в детских домах. Нужно быть милосердными. Надо стараться помогать бедным людям. Надо любить людей. Если вы будете так поступать, то и Бог не оставит вас в беде. Вы должны не лениться и всегда добиваться намеченной цели. Тогда Бог будет с вами и всегда будет помогать вам». Мама была строже папы, но справедлива. Мамины слова мы, дети, принимали как «святое». Ведь это мама сказала! Мы знали, что мама нас любит и желает нам только добра. Я старалась так поступать, и свою дочку так же учила, и всю жизнь следовала маминым наставлениям. Никто не может меня упрекнуть по сей день, что я говорю неправду. Я всю жизнь, кроме добра людям, никогда никому не причинила зла. Я просто боюсь делать зло. Я всегда чувствую присутствие Бога. Мама мне говорила, что добро не проходит бесследно, и зло тоже, Бог видит все!

6 февраля 1942 года меня спас Николай. Это чудоспасение! Может, это за то, что я старалась делать добро? А какие добрые дела я успела сделать за мою короткую жизнь? Папе помогала в работе, маме помогала по хозяйству, ухаживала за сестричкой. Люблю животных. Я очень хорошо дружила с подругами. Если нужно, всегда приходила на помощь. Вот один из примеров. В школе на второй перемене большой, это было во втором классе, я ела завтрак, как и все ребята, и увидела девочку. Она стояла и смотрела на меня и была очень грустная. Я к ней подошла, спросила, почему она не завтракает. Она мне ответила, что мама ей завтрак никогда с собой не дает. Я с ней поделилась завтраком и сказала, чтобы она всегда на второй перемене подходила, и я ей буду половину завтрака давать, и так всегда было, пока не началась война, я с ней делилась. Я маму стала просить, чтобы она мне давала побольше. Мама была очень рада, потому что я плохо ела. Если девочка не подходила и я узнавала, что она больна, я относила ей домой. Она жила недалеко от меня в подвальном помещении. У нее были еще брат и сестричка. Как-то я маме рассказала о ней. Мама собрала целую сумку вещей и продуктов, и мы с мамой отнесли им. Я всегда подавала милостыню старушкам, которые стояли на углах улицы Свердлова. Это не очень большие дела. Но я была школьницей. Во время войны девочкины родители меня прятали целую неделю. Вот так я лежала у Николая и все думала, а за дверью раздавались голоса соседей.

После всего мной пережитого, когда я была свидетельницей всех ужасов и страданий людей, уже невозможно делать людям зло… Во время оккупации я видела, сколько было порядочных, честных, милосердных людей, и сколько злых, жестоких, беспощадных…

Я уже рассказывала, что был приказ для всего населения Одессы: если у кого-то найдут спрятанного еврея, взрослого или ребенка, то их дворника повесят на воротах дома или они будут угнаны этапом вместе с евреями. И все же вопреки всему были люди, которые, рискуя жизнью, прятали евреев. И в этом списке была тоже моя подруга Аня Долгова, дворник у дедушки в доме баба Варя, дедушка-нищий.

И в этом списке был, конечно, и Николай Аврамов. Я хочу еще рассказать об одном таком добром, бескорыстном, настоящем человеке!

Когда я была в Одессе в 1990 году, я часто приходила в Еврейский культурный центр. Там я встретила двух сестер, которые тоже были угнаны этапом в Доманевку в феврале 1942 года. Много лет в Одессе я их не встречала. Старшую сестру звали Фира Смотрицкая, у младшей сестры была дочка двух с половиной лет. Я знала, что ребенка спасли русские люди. С ними пришел мужчина, они меня познакомили, это был Евгений Константинович Шукшин. Он мне сказал, что его родственник — известный Василий Макарович Шукшин. Сестры мне сказали, что это и есть тот мальчик (ему было тогда 14 лет), который спас нашу девочку. Я его спросила, согласен ли он мне рассказать, как ему удалось спасти ребенка. Он согласился. Я жила в гостинице на Дерибасовской улице. Мы договорились о встрече, и он пришел.

Евгений Константинович стал рассказывать, а я его внимательно слушала. В 1942 году во время оккупации он жил в Одессе с матерью в собственном доме на Слободке. Было ему тогда 14 лет. Когда оккупанты выгнали из Одессы оставшихся евреев на Слободку, то к ним поселили двух сестер. У младшей сестры был ребенок, девочка двух с половиной лет. Евгений был единственным кормильцем. Его отец был на фронте, а мать болела. Чтобы прокормить всех, приходилось подрабатывать, где только было возможно. «Нам с матерью было очень жалко этих несчастных женщин, особенно девочку, и мы по возможности помогали им!»

В феврале 1942 года и для них настал этот страшный черный день, когда евреев с этой улицы стали выгонять из домов. В феврале стояли сильные морозы до 40-42 градусов. Таких морозов в Одессе никогда не было. И на этапе ребенок сразу бы умер. Когда румыны ворвались во двор, Евгений, не раздумывая, схватил девочку, укутал ее, убежал в сарай и спустился в погреб. Там они просидели до ночи. Ведь когда румыны заходили во двор выгонять евреев, то они не обыскивали дома и сараи, так как знали, что хозяева из-за страха за свою жизнь не будут прятать евреев, но даже сами будут выгонять их из своих домов. Когда они вылезли из погреба и вошли в дом, то мать, увидев его с ребенком на руках, вскрикнула и потеряла сознание…

Евгений Константинович мне сказал: «Вы понимаете, что в это время я пережил? Я подумал, что моя мама умерла. Потом, когда все успокоилось и мама пришла в себя, она рассказала, что в страхе не заметила, как я выбежал с девочкой, и решила, что меня угнали с евреями этапом. Мама выбежала на улицу, а по улице шла большая колонна евреев, выгнанных из всех домов нашей улицы. Мама звала и искала меня, но румыны прикладами отгоняли ее. Избитая и вся в слезах она вернулась домой. Мама была счастлива и все шептала: «Мой сыночек, мой сыночек, какое счастье, ты жив!» Мы уложили девочку спать, а сами еще долго сидели и все думали, что дальше нам делать. Мы очень боялись, что нам не удастся долго скрывать девочку от соседей. Но мы надеялись, что зимой будет легче ее прятать. Выгнать девочку на смерть было выше наших сил.

Девочка осталась у нас и очень к нам привыкла. В свободное время я играл с ней, читал ей сказки. Мы дали девочке новое имя «Мария». Мы сказали ей: «Злые люди забрали маму и тетю, а тебя мы спрятали от них и ты должна вести себя тихо». Ребенок все понял и вел себя так, как ему велели. Я работал, где мог, и старался, чтобы мама с девочкой не голодали. Когда наступило лето и девочку уже нельзя было держать взаперти в доме, то мы с мамой рассказали соседям, что к нам из деревни должны привезти дочку племянницы, так как племянницу угнали немцы в Германию, а ее отец на фронте и девочка осталась одна. Мама вызвала из деревни своего брата и рассказала все ему. Когда он приехал, то мы всем сказали, что брат привез девочку. Теперь ребенок мог спокойно гулять во дворе, а когда мама уходила, то брала девочку с собой.

Вначале все было хорошо, но потом пошли слухи, что у нас живет еврейский ребенок. Когда соседи говорили нам об этих слухах, то мы сначала возмущались, но слухи продолжали распространяться. Наша девочка несколько раз прибегала в слезах и рассказывала, что соседские дети ее дразнят «жидовочка» и кричат ей: «Убирайся, жиденок, а не то позовем румынов». Ее даже начали бить. Мы ходили жаловаться родителям детей. Одна из соседок рассказала маме, что кто-то из соседей расспрашивал девочку о ее матери, а ребенок сказал, что злые дяди забрали маму и тетю. После этого к нам пришли несколько соседей и сказали, что следует сдать ребенка в полицию. В противном случае они сами заявят, так как не хотят, чтобы они и их дети пострадали из-за нашей жалости к «жиденку». Нужно только сказать, что девочку подбросили.

Мы с мамой поняли, что больше здесь оставаться с ребенком невозможно, и сказали: «Раз вы считаете, что спасти ребенка нельзя и не разрешаете нам оставить ее у себя, так пусть будет по-вашему. Сейчас уже поздно, скоро комендантский час, а завтра мы ее отведем в полицию». Все разошлись, моя мамочка очень плакала и была в отчаянии. В эту же ночь мы собрали необходимые вещи и на рассвете ушли с ребенком, покинув свой родной дом. Мы перебрались с ребенком к родственникам. Но и там нельзя было долго оставаться. И так мы скитались и жили во многих местах, пока Одессу не освободила Красная Армия. (Фашисты вошли в Одессу 16 октября 1941 года; освободила Одессу Красная Армия 10 апреля 1944 года.) Мать и тетя остались живы, счастье какое, выжили! Они нас разыскали. Какая была радость! Когда мы встретились, мы с мамой передали сохраненную здоровенькую девочку маме и тете. Мы же с мамой вернулись в свой дом.

Евгений Константинович Шукшин проживал по адресу: 310027 Одесская обл., поселок 30 Р., ул. Парковая, д. 47, кв. 3. Мать и тетя Смотрицкая Фира.

Дорогие мои читатели! Прошу меня простить. Я снова прервала свое повествование и рассказала о благородных людях, которые вопреки всему спасали евреев… Я продолжаю. Николай ушел, а я лежала в постели и наслаждалась каждым мгновением этого утра. Я никак не могла поверить, что это правда. У меня была высокая температура. Голова очень болела. Но я уже согрелась. Мне даже стало жарко. Лежа в постели, я слышала, как за дверью раздавались голоса соседей. Все время, пока Николая не было, я только шептала: «Господи! Господи! Пусть Николай оставит меня еще на один день». Теперь, после моего очередного чуда спасения, мне было страшно умереть. Наконец, я дождалась своего спасителя. Николай тихонько поцарапал дверь. Я хотела встать, но не смогла, опять сползла с кровати на пол и ползком открыла дверь. Вошел Николай и с ним еще один мужчина; увидели меня на полу. Николай сказал: «Она не может встать на ноги». Они меня подняли и снова уложили в постель. Его товарищ сказал: «Да она вся горит». Николай ответил: «А зачем я тебя привел?» Говорили они со мной шепотом. Николай обратился ко мне: «Женя, я тебе привел врача. Его зовут Петр, прошу любить и жаловать. Он тебя вылечит. Мы будем все вместе, чтобы ты могла разговаривать!» 

За все время, что я находилась у них, я ни одного слова не сказала нормально. Говорила я мало и очень-очень тихо шепотом. Потом они откуда-то принесли «румынку» — чугунную печку с трубой. Печку установили и затопили ее. В комнате стало тепло. Сначала они топили журналами и газетами. Николай пошел к сестре, чтобы принести мне еду. Петр велел мне показать ноги. На ногах у меня были надеты чулки, и я не в состоянии была их снять. Они прилипли к ногам. Я сказала, что Николай разрезал валенки, потому что их тоже невозможно было снять, несмотря на то что они были большие дедовские. Петр ответил: «Ничего не поделаешь», взял ножницы, тихонько разрезал чулки. Мне было очень больно. Когда он их снял, то даже вскрикнул. Стопы были опухшие, пальцев было не видно. Все слилось в единую черную подушку. Он нагрел воды, тихонечко ватой все промыл, потом смазал какой-то жирной мазью и забинтовал, дал мне таблетки и горячий чай. Вскоре пришел Николай, принес горячий суп и пшенную кашу. Но кашу я есть не могла. Поела немного супа. Николай сказал: «Не унывай! Вот ты увидишь, через неделю сможешь уже ходить. Петр тебя вылечит». Петр ответил: «Хорошо, что тебя не было». Николай промолчал, но все понял.

Так я стала жить у Николая. Петр был украинцем невысокого роста, тихим, скромным, даже немного застенчивым, носил усы. Николай был высоким, стройным, энергичным. Он казался веселым, ему было 32 года.

Больше я о них ничего не знала, только то, что сестра Николая живет тоже в этом доме. Вопросов я не задавала, но подумала, что если Петр остался ночевать, то где он будет спать? Ведь прошедшую ночь Николай спал на диване. Я сказала Николаю, что лягу на диван, так как «вдвоем вам будет на диване тесно». Николай рассмеялся и сказал: «Ты не волнуйся, ведь у меня в этой квартире есть еще одна комната, довольно большая, и мы с Петром поместимся, тебя не будем беспокоить. Вот тебе таблетку на завтра». Петр дал мне градусник и сказал: «По-моему, ты уже не такая горячая». Действительно, мне стало немного легче, только очень болели ноги. Николай сказал, что они завтра придут домой вечером после работы. «У тебя до вечера все есть, лекарства обязательно принимай». Когда они уходили, то велели закрыть дверь и никому не открывать.

На следующий день они пришли вдвоем и принесли много продуктов. Николай сказал: «Мы получили паек, и все это тебе, так как мы его давно ждали, и стоило только тебе появиться, как мы его получили. Я ответила: «Если все это мое, значит, я имею право вас угостить. Пожалуйста, ешьте на здоровье!» Николай рассмеялся! Это был чудопаек! Я давно не видела ничего подобного: масло сливочное, подсолнечное, сахар, хлеб черный и белый, печенье, халва, конфеты, рыбные консервы, тушенка, макароны, пшено, селедка, лук, чеснок, соль и две бутылки водки. Ведь это были два пайка. Николай растопил печку. Петр сказал: «Закатим пир». Они сварили макароны, приготовили селедочку. Николай принес посуду и рюмочки. Придвинули к моей постели столик. Когда все было готово, Николай всем налил водки. Я сказала, что не умею пить. Тогда Николай сказал: «Я налью тебе чуть-чуть. Провозглашу тост, и попробуй не выпить. За Победу! За нашу Победу!»

Мы выпили и хорошо поели. Потом Николай сказал: «Женечка, ты останешься жить! Ты будешь жить! Ты будешь жить! Когда мы прогоним этих гадов, то мы втроем поедем в Аркадию, будем сидеть под зонтиком, кушать мороженое, любоваться морем и вспоминать, как ты находилась в подполье на четвертом этаже. Женечка, ты слышишь? Ты обязательно останешься жить!» Я сидела, слушала, и мне казалось, что это прекрасный сон.

Дни шли, Петр меня лечил, мне становилось легче, ноги стали светлеть, опухоль постепенно спадала. Когда они уходили, я прибиралась в комнате. Ходила по комнате очень тихо. У Николая были очень хорошие книги. Я читала. Так я жила, а за дверью жили соседи, и до конца никто не знал, что я живу у Николая… Как-то Николай присел ко мне на кровать, когда мне стало легче, и сказал: «Вот теперь мы можем поговорить. Когда я тебя увидел, не мог поверить глазам… Комендантский час, ни души, по городу ходят только одни патрули… Я спешу домой, задержался на работе и, несмотря на то что у меня ночной пропуск, волнуюсь… Черт его знает, что может взбрести в голову этим гадам-патрулям… А тут передо мной человек маленький и из-под шубки почти не виден». (Я уже писала, что носила полушубок со взрослого плеча, который папа получил на работе вместо зарплаты, он был велик, зато я могла надеть на себя много теплой одежды, но, к сожалению, шубка есть, а одежда осталась в доме, откуда мне пришлось бежать.) Николай продолжал:

— Что это? И почему эта девочка одна на улице в такое время? Но когда ты потеряла сознание.., я все понял, что это несчастное существо, чудом еще уцелевшее.., я был потрясен, и вот ты теперь пока спасена. Подожди… Я должен все организовать. У меня такой план. Первое — ты должна встать на ноги и окрепнуть. Я уже договорился: мы тебе переправим к товарищам немцам-колонистам.

Я испугалась, сказала:

— Николай, ведь немцы-колонисты ходят в форме СС, и они еще хуже и страшней, чем немцы. — Николай мне ответил:

— Среди них есть честные советские патриоты. Мы приготовили тебе документы и обязательно перекрасим тебе волосы, но это будет во второй половине марта, когда станет тепло. На твою долю выпадет еще немало испытаний. Ты будешь работать в подполье.

Николай меня учил, что во время сильного мороза, чтобы не отморозить ноги, надо завертывать их в газеты. Когда я попаду в такие условия, что надо будет экономить воду, тогда надо будет пить маленькими глоточками, медленно, и ты утолишь жажду малым количеством воды.

— Теперь, — сказал Николай, — я расскажу о себе. Но я надеюсь, что, где бы ты ни была и что бы с тобой ни произошло, ни при каких обстоятельствах ты не должна говорить обо мне. Ты меня не знаешь и никогда не видела…

— Да как же я могу Вас подвести, ведь Вы мой спаситель! Ведь Вы и теперь рискуете своей жизнью, если меня найдут у Вас! Я чувствую, я знаю, бог Вас послал мне в такую страшную ночь… Я даю клятву! Что бы ни произошло и какие на мою долю еще ни выпали бы испытания, я ничего не скажу, ни под какими пытками… Клянусь!

— Хорошо, я тебе верю… Женечка, я из Москвы, моя фамилия Аврамов. Я специально послан в Одессу. Ты знаешь, что в этом доме живет моя сестра, и поэтому меньше подозрений. Я работаю в «Одесской газете», ее издают немцы. У меня есть пропуск, с которым я могу ходить ночью во время комендантского часа и днем даже на охраняемые немцами объекты. На дверях моих комнат висят таблички, где указано, что в мое отсутствие никто не имеет права вскрыть мое жилье. Мои комнаты не подлежат реквизиции.

Я жила у Николая и, конечно, была счастлива. А главное, появилась Надежда… Как только мне становилось легче, появлялась Надежда… Я начинала думать о маме и сестричке. Я рассказала Николаю, где они последнее время находились. Николай обещал послать ребят на Слободку и постараться их разыскать. Через два дня Николай мне сказал, что ребята нашли дом, где они находились. Хозяйка рассказала, что маму с сестричкой угнали этапом. Ребенок был очень болен.

— Но ты не теряй надежду, — сказал Николай. — Многих молодых людей не расстреливают, а отправляют в Одесскую область на работу в лагеря, может, и они уцелеют. Ведь твоя мама молодая?

— Да, ей 36 лет.

— Вот видишь? А тебя мы отправим в подполье, и ты будешь там все делать, что тебе велят. Когда все будет готово, мы тебя проинструктируем.

Я его спросила, скоро ли меня отправят. Николай ответил:

— Твое дело — набираться силы и встать на ноги. Ведь ты туда едешь не в санаторий, там не менее опасно, чем здесь прятаться от немцев.

— Если погибну, то не зря… Я отомщу за родных и сестричку.

Вскоре Николай пришел с женщиной и сказал:

— Ты не бойся, это свой человек. Она пришла перекрасить тебе волосы, ее звать Ольга.

Ольга сказала, что будет волосы обесцвечивать перекисью. Но мой черный волос трудно поддавался, и она сказала, что придет еще один раз. Во второй раз она травила мой волос перегидролью, и пришлось долго сидеть. Все же волос получился золотистый, но не «солома», как они хотели. На следующий день Николай привел парня и сказал, что надо сфотографироваться для румынского документа, для того чтобы его зарегистрировать. Я все делала, что говорил мне мой спаситель. Я ему сказала, что если останусь жива, то никогда его не забуду.

Как-то постучали в дверь. Николай был дома, он велел мне залезть под кровать. Я каждый день протирала весь пол мокрой тряпкой, я всегда была готова к такому случаю.., но как назло мне очень хотелось чихнуть. Я зажала нос. Николай старался говорить громко и был очень гостеприимным. Мне казалось, что этот мужчина гостит очень долго. Каждая секунда была вечностью… И еще мне показалось, что голос очень знакомый. И вот наконец-то он ушел. Я сказала Николаю, что его голос мне знаком. Он ответил, что это домоуправ и он очень опасен. Я рассказала Николаю, что когда пришли немцы, то у нас в доме появился новый домоуправ. Он был высокий, очень худой, с длинным большим носом. Все жильцы его боялись. Он как зверь бегал по квартирам и всех предупреждал, что если кто-нибудь будет прятать евреев, коммунистов — будет повешен на воротах. И вот такой злодей оказался у Николая дома. Николай сказал: «Это он».

Он еще раза два приходил к Николаю, и мне приходилось лежать под кроватью. Николай старался громко говорить, создавал шумы, двигал стулом и очень нервничал. Во второй раз, когда он пришел, то рассказал Николаю, что в этом доме нашли вход в катакомбы. Во многих домах города были такие ходы в катакомбы. В нашем доме тоже были ходы. Хочу напомнить: катакомбы — это система подземных сооружений под Одессой, которые образовались при добыче ракушечника. Ракушечник в форме блоков использовался при строительстве домов Одессы. Наш дом был тоже построен из ракушечника. В Одессе все катакомбы имели выход к морю, и они использовались до революции контрабандистами.

А во время Гражданской и Великой Отечественной войн в них прятались евреи, партизаны, подпольщики. Этот бандит «домоуправ», фашистский халдей, рассказал Николаю, что в катакомбах захватили группу партизан, были и «жиды». «Горе тем, кто прячет жидов. Но ничего, настал наш час, когда все жиды, коммунисты и сочувствующие им будут уничтожены!!!» 

Выходя, он щелкнул каблуками и произнес: «Хайль Гитлер!»

А я в это время лежала под кроватью, дрожа от страха уже не за себя, а за Николая. С тех пор как этот страшный человек пришел к нам и до последнего дня, пока я была у Николая, я снова жила в страхе. Одна надежда, что Николай отправит меня к партизанам. Николай все успокаивал: «Потерпи, уже скоро».

Потом начались новые испытания. Николай и Петр, и раньше бывало, не каждый день приходили домой. Я никогда не задавала никаких вопросов. То, что Николай рассказывал, я и знала. Он мне говорил: «Это работа». Продукты кончились. Иногда они приходили, Николай приносил от сестры горячую пшенную кашу. Я ее делила на несколько дней, потому что не знала, когда они придут. Один раз он пришел днем взволнованный, это было последнее число февраля, сказал, что пойдет переодеться. Когда он вошел, я его не узнала.

Николай сказал: «Не пугайся. Ну как, меня можно узнать?» Я смотрела и не могла проронить ни слова. Он сказал: «Значит, все в порядке». На нем были надеты какой-то ватник, кепочка и приклеены усы. Он надел очки, спросил:

— Ну, как узнать можно? Надо проследить одного гада. 

За мной увязался хвост.

— Николай, не бросай меня, я тоже пойду.

— Не волнуйся, я скоро приду. Куда ты пойдешь? Ведь ты же босая. — Где-то часа через два он пришел. Если бы я не была босая, я бы тут же ушла. Я переживала за Николая — если меня застанут у него, то даже страшно подумать, что будет. Но у меня не было обуви, притом он сказал, чтобы я не волновалась, все будет в порядке. Когда он пришел, переоделся, я почувствовала, что он успокоился. И только тогда сказал:

— Боже, ведь у тебя нечего кушать, ты ведь голодала. — Мне показалось, что он не заметил, что я столько времени была одна. Он пошел к сестре и принес еду, хлеб и суп:

— Ешь.

— А ты?

— Я уже сыт. — Вынес ведро, принес воды и затопил печку. 

Я ведь сама тоже могла топить, но я не имела права громко шуметь. Я ведь рисковала не только собой, но и Николаем. Я поела очень мало, надо было экономить. За это время я почти половину сырого пшена поела. На следующий день он принес коричневые туфли. Они оказались на размер больше. Я сделала из картона стельки, в носки вложила вату. Счастье, что они были на шнурках (полуботинки). Он еще принес чулки, белье, теплый свитер и вязаный берет.

— Скажи, что еще тебе нужно? — Я не успела ответить, как он сказал: -Да, я совсем забыл, ведь у тебя только шубка, а ведь становится уже тепло. Нужно обязательно достать пальто или что-нибудь для весны. Ведь в шубке ты не сможешь ходить… Но пока у тебя есть теплый свитер.

Потом он взял мои вещи, чтобы постирать. И так я уже была готова к походу. Ноги внешне прошли, но еще болели. Все эти дни Николай почти каждый день приходил домой, иногда вместе с Олей. Он сказал: «Женечка, не вешай нос. Документы почти уже готовы. Скоро ребята тебя отправят к партизанам, а пока вот тебе молитвенник. «Отче наш» обязательно, и все остальные. Сколько сможешь, выучи. Я договорился с батюшкой, он тебя окрестит». Через два дня пришел батюшка, и весь обряд был совершен. Николай сказал: «Так надо. Батюшка выдаст официальный документ, и мы приложим его к твоим документам».

Как-то, уходя из дома, Николай сказал: «Меня не будет два дня, но ты не волнуйся. У тебя на два дня все есть. Ведро чистое, воду я приготовил, на два дня еды хватит. Если что случится, придут ребята. У них есть ключ. Ты только, когда закроешь дверь, вытащи ключ на всякий случай. Если через два дня меня не будет, то ребята переведут тебя в другое место. Но не вешай нос. Все будет в порядке». Я спросила: «Где Петр?» Он сказал, что на задании. Теперь я уже больше волновалась за Николая и за Петра! Ведь они все время рисковали… Каждую минуту их могли разоблачить.

Он ушел, и я опять начала ждать… Я старалась успокоиться, все шептала, что с Николаем ничего не случится, все будет хорошо. А сердце сжималось, и предчувствие рисовало страшные картины. Николай не пришел ни через два, ни через три дня. Прошло уже пять дней, а его все не было. Один раз приходил домоуправ (я узнала его по голосу). Он постучал, соседка сказала, что Николая давно не видела. За все время ожидания рассказать о своем состоянии я не смогу…

Но почему ребята не пришли? Если бы его арестовали, то пришли бы с обыском. Но пока было тихо. Значит, за ним следят. А я ждала и старалась экономить воду. Пила маленькими глоточками, как учил меня Николай, потом смазывала язык и губы водой. А ведь за дверью на кухне была вода. Но я бы умерла от жажды, но пойти на кухню я не посмела. Я боялась соседей. Они могли меня выдать, а пострадал бы Николай. Я ждала, и мне казалось, что вот-вот ворвутся румыны и все увидят, что Николай прячет еврейку. Боже, что они с ним сделают? Это было для меня сейчас самое страшное. Я решила уйти. Я оделась. Несколько раз подходила к дверям. Но за дверью слышались голоса. Я решила дождаться ночи, когда соседи уснут. И вдруг услышала шум и румынскую речь. Это был конец.., я ведь чувствовала, что так произойдет, но все же надеялась… А тут румыны уже за дверью. Я слышу, они стучат и дергают ручку. В это время я думала: почему не ушла? Я только думала: что будет с Николаем? Мне ведь положено умереть, днем раньше, днем позже. Но почему Николай должен пострадать?