"Помните!"

Вдруг я услышала, по-русски спрашивают: «Где ваш сосед?» Женщина ответила, что его она уже давно не видела и вообще он редко бывает дома.

— А когда вы последний раз его видели?

— Наверно, больше недели.

— Он один живет?

— Да.

— А где его жена?

— У него нет жены.

— Но ведь у него живет женщина?

— Мы женщину никогда не видели. С ним иногда приходит товарищ и ночует у него.

Они еще немного постояли, слышно было, как румыны что-то говорили. Потом по-русски голос сказал соседям, что если они увидят у него женщину, чтобы сообщили, потому что без прописки нельзя жить.

Они ушли. Я не могла понять: почему они не вскрыли дверь? Значит, он не арестован. Итак, они пришли за мной. Кто-то донес… Когда стало тихо, я окончательно решила уйти. Надо спасать Николая. По времени уже наступил комендантский час. О себе я не думала… Но выйти было еще опасно. Я решила ждать, когда лягут спать соседи, я постараюсь тихонько уйти. Боже, только бы удалось. Вдруг я услышала, что открылась наружная дверь и послышалось знакомое царапанье. Я чуть не вскрикнула и тут же открыла дверь. Он меня спросил: «Что это значит? Почему ты одета?» Он был взволнован. Я бросилась к нему, чтобы рассказать… Он сказал: «Я все знаю. Все хорошо, что хорошо кончается. Разве ребята к тебе не приходили?» Я ответила — нет. «Боже, как же ты жила и терпела голод? Ни воды, ни еды…» Я сказала, что пила, как он меня учил. «Ну, ладно, успокойся. Все уже позади. Но почему ты одета?» Я сказала, что боялась: если меня найдут, что будет с Вами? Я вся дрожала.

Николай разделся, принес воды, вынес ведро. Потом подошел ко мне и сказал: «Ну, ты молодец! Раздевайся. А я сейчас что-нибудь принесу поесть». Он ушел, а я стала раздеваться. Николай вскоре пришел: «На, ешь понемногу, потому что давно не ела…» Я ела, а Николай мне рассказывал: «Женечка, потерпи еще несколько дней, мне передали, что все устроилось. Документы готовы, все в порядке. На днях придут товарищи и тебя увезут. Только надо еще достать летнее пальто. Ведь у тебя только шубка». Вот так мы сидели, я его слушала, и опять надежда… Когда он приходил, я немного успокаивалась, у меня была передышка. Я ему начала рассказывать: «Какой был у меня страх, когда я услышала, что румыны появились за дверью». — «Как? Какие румыны? Я же сказал своим ребятам: если что-то случится, чтобы они тебя забрали отсюда», — сказал Николай. Я ответила ему, что никто ко мне не приходил и только румыны были за дверью. 

«Они стояли за дверью, шумели, стучали. И один из них по-русски спросил соседку: «Где ваш сосед?» Соседка ответила, что давно Вас не видела. Спросили: «Где его жена?» Она ответила, что у него нет жены. «Живет ли у него женщина?»

«Господи! Что же ты мне сразу не сказала? — Я молчала. — Надо тебе немедленно уходить… Ты одевайся, а я пойду к Петру. Будь готова. Петр тебя утром спрячет, а потом мы тебя перевезем в другое место, пока не придут за тобой».

Он ушел. Я снова оделась. Вскоре Николай пришел, и мы с ним вышли из дома… (итак, с 6 февраля по 13 марта я находилась у Николая). Мне казалось, что я прожила у Николая целую вечность. Мы зашли в другой подъезд. Петр жил на втором этаже. Николай меня оставил, сказал: «Потерпи, все наладится». Я у Петра сидела, а когда начало светать, он дал мне чаю с хлебом. Комната у Петра была сильно заставлена до потолка стеллажами с книгами. Петр сказал: «Ну что, поела? А теперь нужно уйти». Когда мы шли, я ему сказала, что мне было очень страшно. Боялась, что они вскроют дверь и увидят, что Николай прячет еврейку. Петр ответил: «Пока Николая не арестуют, дверь не имеют права вскрывать». Мы шли по улице Пироговской в сторону улицы Свердлова. Он меня довел до разбитого дома. Петр стал спускаться в подвал, я шла за ним. Подвал также был разбит. Петр нашел более закрытый сарай, там стоял деревянный ящик. Петр сказал: «Вот здесь ты побудешь до вечера, а вечером я за тобой приду. Мы тебе найдем место. Ты сиди, никуда не выходи. Опасно…»

Я просидела до вечера, никто не пришел. Я просидела всю ночь, было очень холодно и страшно. Я слышала, как бегали крысы. Было темно, но мне казалось, что я вижу какие-то тени. Настало утро, я не верила, что они не придут… Значит, не могли найти мне место. Днем через маленькое окошко без стекла светило солнце. Я видела, как по улице ходят люди. Людей я не видела, видела только ноги. И так я прождала двое суток, я хотела уйти, но боялась, что именно когда я уйду, они придут за мной. У меня были марки, я могла выйти и, если меня не поймают, купить семечки. Это самое дешевое. Но я боялась даже перейти в другой сарай (там было намного суше). Вдруг они меня не заметят… Все ж на третьи сутки днем вышла. Я больше не могла сидеть и при том уже поняла, что за мной никто не придет. Я решила, что, наверное, за ними следят и они уже не смогут больше мне помочь. И так я опять оказалась на улице. Ночью я заходила в этот разбитый подвал, а днем сидела на скамейке у остановки трамвая №5, который шел в Аркадию.

Остановка была прямо на углу Пролетарского бульвара и Пироговской улицы. С этого места хорошо были видны ворота дома, где жили Николай и Петр, Пироговская, дом № 3. (Мой муж Илья до войны жил с родителями тоже на Пироговской, только дом № 5, рядом; я до войны бывала у него дома и не знала, что скоро наступят черные дни и мне придется прятаться на Пироговской, чтобы меня не убили только потому, что я еврейка.) Все же мне не верилось, что если они на свободе, то меня бросят. Тем более что уже были готовы документы. И так я целый день сидела на скамейке и боялась прозевать Николая или Петра. Я только утром купила у бабушки семечки, а все остальное время смотрела на ворота. И так прошло несколько дней. Пойти к Николаю домой было невозможно. Я бы попросила кого-нибудь, чтобы пошли к Николаю, но боялась, вдруг выдадут. Итак, я Николая больше не видела.

Когда я сидела на скамейке, ко мне подошла девушка, ей было лет 17, и села рядом со мной. Мы сидели и молчали, она заговорила первая. Мы обменялись несколькими фразами, она мне сказала, что уже несколько дней наблюдает за мной, и, несмотря на то что я светлая (ведь у меня был волос перекрашен), она поняла, что я еврейка. Я испугалась, хотела уйти, но она сказала, чтобы я не боялась, потому что и она еврейка. Я удивилась, не поверила ей. Она совершенно на еврейку не была похожа. Я ей это сказала. Она ответила, что отец у нее русский и он на фронте, а мама еврейка, их со всеми евреями выгнали из дома. Мама и младший братик погибли на Дальнике. Она пока жива, у нее русский паспорт, и она ночует у родственников отца. Она меня спросила, где я ночую. Я ей все рассказала…

Она сказала, что возьмет меня с собой. Я сказала ей, что у меня есть немного марок. Мы с ней пошли на Привоз. И так я опять оказалась на базаре. Но в этот раз мне почему-то не было так страшно. Во-первых, я шла с русской девушкой, во-вторых, и сама была светлая, не бросалась так в глаза. Был уже конец марта. Евреев уже в городе не было. Люди, выдававшие евреев, успокоились, и жизнь в городе, после массового уничтожения евреев, стала более спокойной. Мы купили еду и поели. Потом Лена сказала: «Пойдем на кладбище. Я днем часто хожу и сижу у какойнибудь могилы. Там спокойней». Я ответила, что знаю.

К вечеру она повела меня на ночлег. Мы пошли по Пролетарскому бульвару в сторону Аркадии. Прошли довольно долго, и нам нужно было повернуть налево в сторону моря, чтобы пройти через патруль. Этот район усиленно охранялся немцами. Я уже говорила, что в городе шли слухи о том, что Одессу и всю Одесскую область немцы отдали румынам. Вся черная работа по уничтожению евреев, коммунистов и других была поручена румынам. Но вокзал, порт и вся набережная полоса были в руках немцев. Лена сказала мне, что бояться не нужно, так как паспорт у нее русский. Она уже не раз проходила с ребятами, и немцы уже к ней привыкли, поэтому она сможет провести и меня, «тем более ты такая худенькая, что выглядишь ребенком, притом у тебя светлые волосы». Так и получилось, немцы нас пропустили. Вскоре мы вышли к парку, и она показала мне вход в погреб. Погреб был очень глубокий. Там стояла всякая старая мебель и деревянные бочки. Лена зажгла керосиновую лампу. Потом взяла солому, которая лежала в углу, и уложила на кровать, сказав: «Вот здесь мы будем ночевать, ты не бойся, кровать широкая. Под голову положим еще твою шубку. Я тебя одну не оставлю».

Недалеко от погреба находился дом, где жили родственники Лены. Она оставила меня в погребе, а сама пошла в дом и вскоре вернулась с едой и водой. (И так мы три дня ночевали в этом погребе.) Утром мы уходили, а вечером возвращались. Днем сидели на кладбище у какой-нибудь могилы, на кладбище пока облав не было и там было спокойно. На четвертые сутки она меня спросила, привыкла ли я и не страшно ли мне будет ночевать одной. Я ответила, что очень ей благодарна и что она и так для меня много сделала, дав место, где можно ночевать. Ведь она, рискуя, ночевала со мной в этом сыром подземелье, пусть она не волнуется, я не боюсь, я боюсь только немцев, румын и некоторых наших земляков. А сейчас я просто счастлива, что есть, где ночевать, и что у меня есть такой друг, как она.

Мы договорились, что я пойду в погреб одна. Лена мне рассказала, что эти дни, что она спала со мной, родственники очень волновались. «Я им рассказала о тебе и что мне тебя очень жалко. Они ответили: всех невозможно жалеть». Я промолчала. Лена им сказала, что ночевать будет дома. «Ты меня пойми». Я ответила, что все понимаю, спасибо за все… Мы договорились, что я пойду в погреб, а она к родственникам, а утром она меня будет ждать в парке. Вечером мы прошли мимо патрулей спокойно (они уже нас видели). Конечно, когда проходили мимо патрулей, у меня сердце замирало… Мне Лена сказала: иди прямо к погребу, не бойся, утром, как договорились, встретимся. И мы разошлись, она пошла домой, а я — к погребу.

Когда подошла к погребу, увидела на дверях большой амбарный замок. Это было так неожиданно, что я остолбенела. Я не могла двинуться с места. Это продолжалось какое-то мгновение, инстинкт самозащиты сработал и на сей раз. Я бросилась в кустарник. Стояла там, боясь шелохнуться, боялась дышать… Я только думала: что делать? Что делать? Ведь эта территория охранялась немцами. И вдруг я услышала немецкую речь, и мимо меня прошел патруль. Я стояла чуть жива. Так я простояла очень долго. Даже присесть боялась, чтобы шорох листьев не выдал меня. Слышалась вдалеке немецкая речь, какие-то шумы. Потом все стихло. Я стояла, ноги сильно болели, все думала, что это настал конец… Сосредоточившись, я вспомнила, что по дороге налево, когда мы проходили с Леной в погреб, я видела разбомбленный двухэтажный дом. Я решила туда пробраться. Мне терять уже было нечего. Стоять всю ночь в кустарниках я не смогу. Притом Лена мне говорила, что немецкие патрули несколько раз за ночь проходят всю территорию, и если я даже выдержу.., то наверняка патрули меня найдут.

Надо было решать, пока все тихо… Да в любом случае это конец… А вдруг? И я решила тихонько пробраться к дому, пока все тихо. И я, согнувшись, тихо, как мышь, стала пробираться к дому. Вход к дому был расчищен. Потом я поняла, что немцы ходили в дом за дровами. Справа вдалеке от дома стояла наблюдательная вышка, и наверху светился огонек. Я все же сумела пробраться в дом, в полумраке слева разглядела лестницу, которая вела в подвал, а прямо передо мной буквально висела лестница, которая раньше вела на второй этаж. Я, конечно, стала спускаться по лестнице, которая вела в подвал. Сошла вниз и прошла вдоль коридора, слева были сараи. И я наткнулась на дрова, полезла по ним и уселась у стенки в конце сарая. Решила так просидеть до утра, а утром выйти из дома, когда появятся люди, идущие на работу. Может, так не заметят, ведь у меня были светлые волосы. Все надежда, надежда, надежда… Но если поймают, то, конечно, пусть лучше застрелят, чем будут мучить. Так я сидела, и рассказать, что я чувствовала, невозможно. Незаметно я уснула…

Вдруг я услышала немецкую речь и слышу, как спускаются в подвал. Все, это конец… Я и сейчас не могу понять: как я осталась жива? Оказалось, что немцы пришли, чтобы взять дрова. Сидя в сарае на бревнах, я поняла, что вот они сейчас включат свои батарейки и, конечно, увидят меня. Я немного понимала по-немецки. Мы в школе изучали немецкий язык, притом я понимала идиш. Я услышала, что один немец говорит другому: «Я оставил батарейку. Давай, включи свою». Я слышу, как немец чиркает, а батарейка не зажигается. Они стали кричать друг на друга и в темноте тащили бревна. Я чуть приподнялась, чтобы они смогли вытащить из-под меня бревно. Вдруг один немец сказал: «Что-то там какой-то шорох?» Я замерла, а они стали бросать камушки. Потом другой сказал: «Да это, наверное, крысы». Я сидела и даже боялась дышать. Один из немцев сказал: «В темноте все равно дров не возьмешь, пойдем». Они ушли.

Я до сих пор не могу поверить в это, ведь немцы всегда при себе имели батарейки… Но это ведь со мной было!.. (Я считаю, это Бог меня спас…) Когда они ушли, я поняла, что оставаться здесь нельзя. Ведь они скоро придут за дровами с батарейками. Я поднялась по лестнице наверх. Где спрятаться? Передо мной висела лестница, которая вела на второй этаж этого разбитого дома. Я решила по этой лестнице подняться на второй этаж, но я не была уверена, что эта лестница окончательно не сорвется. Но терять мне было нечего, так или иначе мне смерть, и я полезла по лестнице вверх. Наверху все было разбито, в одной комнате уцелел небольшой кусок пола. И мне удалось по балкам пройти и сесть на этот кусочек пола. Так я просидела до утра; утром, когда стало шумно в парке, я потихоньку сошла с этой висячей лестницы. Слава Богу, лестница не оторвалась, и я вышла живая из этого ада… (То, что я рассказала, это почти неправдоподобно. Но… это все же было со мной.)

В том месте, где мы должны были встретиться с Леной, ее не было. Я решила пойти опять к трамвайной остановке, может быть, Лена придет. Я три дня сидела на скамейке и ждала Лену. Но она не приходила… Мне не верилось, что она меня бросила. Ночами я опять сидела в этом разбитом сарае, куда меня тогда привел Петр. На третий день, когда я сидела на скамейке и ждала Лену, то одновременно снова смотрела на ворота дома, где жили Николай и Петр. Вдруг мне повезет, и я увижу Николая или Петра… Боже, какое счастье! Я увидела — из ворот дома вышел Петр, он направлялся в мою сторону, видно, к трамвайной остановке… Неужели это правда? Я хотела броситься к нему навстречу. Но, пересилив себя, я решила ждать… И когда он уже подходил к углу, я встала и тихонько направилась к нему навстречу. Он меня увидел и буквально остолбенел. У него было такое растерянное лицо… А я вся сияла, про себя думала: какое счастье! Ведь это Петр! Он меня быстро спросил: «Что, тебя еще не поймали?» Я от счастья задыхалась… Мне хотелось все ему рассказать…

А он мне быстро сказал: «Продержись до завтра, я что-то придумаю, а завтра в 12 часов приходи на улицу Пушкинскую и Чкалова (Б. Арнаутская) у аптеки. Только ровно в 12 часов». Я хотела спросить, где Николай и почему они за мной не пришли. Мне нужно было столько ему рассказать… И столько же спросить… Но он только сказал: «Ты поняла?» Я кивнула головой, и он ушел… А я счастливая вернулась и опять села на скамейку. Я сидела, и мне хотелось кричать: «Вот видите, я не одинока! Я нашла опять своих спасителей. Теперь они меня отправят, как обещали. Ведь у них для меня были уже приготовлены документы».

Посидела еще немного, Лена не приходила. Я ушла, немного походила по улицам, переулкам, где было меньше людей, купила у бабушки семечки (это было самое дешевое), и когда стало темнеть, я вошла незаметно в этот разбитый дом, куда меня тогда привел Петр… Во дворе этого дома, как во всех одесских домах, была вода и уборная. Я попила воды и спустилась в сарай. Так я просидела всю ночь. Спать я уже не могла, слышалось, как бегают крысы и орут кошки. Но в эту ночь мне не было страшно и холодно… Ведь завтра в 12 часов я увижу моего спасителя… Я просидела всю ночь и все утро. Я слышала, как по улице ходят люди, светило солнце и было шумно. Я решила, что пора!

Было еще холодно. На мне был надет только свитер. Николай не успел достать для меня пальто. Шубку я уже не могла носить, ведь уже конец марта, поэтому я шубку свернула вверх подкладкой, в сарае я нашла веревку, и получился у меня пакет. Несмотря на то что было еще холодно, мне пришлось ходить в свитере. Но я надеялась, что скоро я увижу Петра и мои мучения кончатся. И так я пошла на встречу с Петром. Я только думала: скорей, скорей, ведь каждая минута могла быть последней… Я дошла до аптеки на Пушкинской и Чкалова (Б. Арнаутская). Петра еще не было. Прошло немного времени, и ко мне подошел взволнованный Петр.

Счастливей меня не было на свете! Петр сказал: «Пойдем». Мы прошли несколько шагов, и вдруг он говорит: «Все, за мной увязался хвост, ты иди, а я постараюсь от него избавиться, через три часа опять жди меня» — и ушел. На улице Чкалова жила Аня Долгова с мамой (я уже о ней рассказывала). Она мне помогла уйти вначале со сборного пункта. Я решила зайти к ней во двор, сойти в подвал и просидеть эти часы. Это лучше, чем ходить по улицам… Ведь уже весна, яркое солнце. Зимой в мороз было легче ходить. Люди меньше обращали внимание; как я уже говорила, в Одессе зимой 1942 года были сильные морозы.

Только я вошла во двор, почувствовала, как кто-то схватил меня за плечо. Я повернулась и увидела мужчину, он мне сказал: «Давай пойдем, только без шума». Лицо у него было очень злое. Я стояла и смотрела на него, он спросил: «Чего ты смотришь? Пойдем…» И я пошла. Он мне сказал: «Надо же, как тебе удалось до сих пор не быть пойманной? 

Кто тебя прятал?» Я молчала, он продолжал: «Ничего, там тебе быстро развяжут язык. Ты все расскажешь». Я молчала, и мы с ним пошли по Пушкинской улице, по правой стороне в сторону моря. Мы прошли филармонию и вскоре, по-моему, в следующем квартале, подошли к дому, вошли во двор и спустились в подвальное помещение. Он был в штатском, русский или украинец, потом позже я узнала его фамилию (Кардашов). Потом в подвальном помещении я увидела мужчину в штатском, румын-офицеров и солдат. Меня он завел в одну из комнат. За письменным столом сидел румынский офицер, а с другой стороны письменного стола стояло высокое, черное старинное кресло. На спинке кресла была изображена высокая, черная фигура мужчины, который на вытянутой руке держал факел. Еще в этой комнате было несколько румынских солдат. Этот, который меня привел, сказал: «Наконец, мы ее поймали». Я вся дрожала, не могла понять, почему они меня искали. Кто я? Просто девочка-еврейка, таких, как я, тысячи. Правда, в марте 1942 года в Одессе уже не было евреев. Оставались только те, которым удалось где-то еще прятаться. Но почему они именно меня искали? Откуда они меня знают? Я этого никак не могла понять. Но это потом…

А пока я попала в руки румын…Это учреждение называлось «Сегуранца» — как у нас НКВД. Румынский офицер очень обрадовался, встал и пожал ему руку, похлопал по плечу. Потом сказал что-то солдату, солдат подошел ко мне, толкнул меня в спину и повел по коридору; коридор был темный и длинный. Мы подошли к двери в конце коридора. Там стоял солдат с повязкой. Солдат открыл дверь, и они меня втолкнули, дверь за мной захлопнулась. В комнате был полумрак, вначале я ничего не могла разглядеть, и вдруг я услышала голос: «Еще одну привели!» В комнате стало шумно; приглядевшись, я увидела на полу людей, мужчин и женщин. Это тоже были арестованные. Коммунисты, партизаны, воры, спекулянты, и только я одна еврейка. Здесь каждого допрашивали отдельно и отправляли кого куда. Например, коммунистов и партизан отправляли к немцам, спекулянтов и воров — по полицейским участкам. Настала и моя очередь.

Меня привели снова к этому офицеру. Он улыбнулся, велел мне сесть в кресло напротив. Он долго на меня смотрел, потом сказал на ломаном русском: 

— Ну, я жду, давай рассказывай.

— А что мне говорить?

— Ну, что было с тобой все это время?

— Я хочу жить! Всех моих — маму, сестричку, бабушку — уже уничтожили. Папу-ополченца на привокзальной площади повесили. Я не понимаю, почему нас убивают и что я такого сделала, что меня хотят убивать?

— А ты не знаешь? — А сам улыбается. — Да ладно, ты еще девочка, у тебя вся жизнь впереди, так помоги нам, и я тебе даю слово, что я сам тебя спрячу. Ты останешься жить. — Я на него смотрела и молчала. Тогда он стукнул по столу и крикнул: — Ах ты, дрянь! Ты будешь говорить? — Я сидела, и мне казалось, что он в меня выстрелит, я продолжала молчать. Тогда он сказал: — Ну, подожди, не хочешь похорошему? Ладно, будет по-плохому… а еще говоришь, что хочешь жить. 

— А что мне говорить, я вам уже все рассказала, я еврейка, моих всех убили, а я пряталась в разбомбленных домах, на кладбище и где только могла… Я хочу жить, и пока вы меня не поймали, я была жива. А теперь вы меня расстреляете…

— И ты думаешь, тебе удастся легко умереть? Мерзавка. Мы знаем, что тебя прятал Николай Аврамов. Ну, давай рассказывай, сколько времени Аврамов тебя прятал.

Тогда я все поняла… Страх у меня прошел, я теперь думала только о Николае. Пусть теперь мучают, пусть издеваются, мне не страшно. Только бы спасти Николая. Я сделала удивленное лицо и сказала:

— Что? Какой Николай?

— Мы все знаем, он тебя прятал, волосы перекрасил и хотел отправить к партизанам. Но успокойся, мы их всех уничтожим. — Он рассмеялся. 

Я заплакала:

— Я не знаю никакого Николая, а волосы мне перекрасили на Привозе. Там торгует в одной палатке баба Варя, она меня жалела, иногда давала поесть, брать к себе она боялась, выдадут соседи — меня не спасет и сама погибнет; поэтому она в палатке перекрасила мне волосы, сказала, что легче будет прятаться. Больше я ничего не знаю, я просто хочу жить, никому за свою жизнь ничего плохого не сделала, почему меня должны убить? — Он молчал. Потом сказал:

— Даю тебе еще время до утра, подумай. Я приглашу сюда Аврамова, и мы посмотрим! Что Аврамов скажет, когда ты в муках будешь умирать… Все! — Он нажал кнопку, зашел солдат. Он сказал: — Забери ее, а ты подумай, если хочешь жить.

Солдат швырнул меня опять в камеру. Мои глаза уже привыкли к темноте. Кушать нам не давали. В туалет нас всех водили в одно и то же время по расписанию, а если тебе в другое время нужно было, то они даже дверь не открывали. За это время, что я там находилась, многих забрали (но куда?), а других пригоняли… Некоторые меня жалели. Родственники арестованных через окошко бросали еду, заключенные мне тоже давали поесть. Окошко из камеры выходило на Пушкинскую улицу.

В камере среди арестованных за спекуляцию была она женщина. Ее навещали родственники, дети, муж, сестра. А она все плакала… Румыны говорили, что она тоже еврейка и ее скоро отправят… Она все время плакала и все говорила, что она украинка и что они забрали ее паспорт: «Посмотрите на мужа, на моих детей, на мою сестру». Румыны ей отвечали: «Да, да, ты украинка, а глаза жидовские, мама, мамочка». Она говорила: «Боже, как же им доказать?» Фашисты готовы были всех уничтожить…

На следующий день утром зашел солдат и сказал мне: «Ай, репеде, репеде» («Быстрей, быстрей») — и потащил меня. Привел меня снова к этому офицеру. Там еще был один офицер и два солдата. Они меня снова посадили в это кресло. Офицер, который сидел в кресле, сказал:

— Ну, все вспомнила?

— А что мне вспоминать? Я уже вам все рассказала… Я пряталась, мерзла в этих разбомбленных домах, голодала… Я хочу пить. Я хочу жить. Почему меня, девочку-еврейку, должны убивать? За что?

— Неправда, ты не хочешь жить, если бы ты хотела, то все рассказала бы; ты не мерзла, не голодала, тебя прятал Аврамов. — И снова повторил: — Ну, раз так, мы вызвали Аврамова, пусть он смотрит, как в муках его подопечная умирает. 

Он говорил это с такой злостью, сжимая кулаки; мне казалось, что он меня сейчас убьет. Зашел этот в штатском. 

Офицер обратился к нему:

— Кардашов, ты видишь, ну что мне с ней делать?

— Что вы с ней возитесь?

— Надо же узнать правду, а вдруг он врет и клевещет на хорошего, честного сотрудника?

Кто был этот «он»? Я не знала, кто меня выдал. Кроме Николая и Петра, меня знали еще три человека: Оля, которая меня красила, священник и фотограф. Кто из них? Николай и Петр, конечно, вне сомнений — это мои спасители!

Офицер обратился ко мне:

— Сейчас придет Аврамов. А пока мы начнем. — Я попрежнему сидела в кресле. — Ты хочешь жить? Ну, хорошо, посмотрим, как ты хочешь жить!

Офицер что-то сказал другому офицеру. Тот подошел ко мне, велел положить руки на подлокотники, и я поняла, что они что-то со мной будут делать. Мне стало страшно, но я молчала; когда я положила руки, он мне надел на них кольца, и они прижали мои руки к креслу. Я поняла, что сейчас начнутся мои мучения. Но я знала, что сейчас вот-вот придет Николай и мне нужно терпеть и держаться до последнего. Самое страшное — это не выдать Николая, моего спасителя. И это придавало мне силы… Потом офицер, который зажал мои руки к креслу, подошел к стенке, где сидел офицер за письменным столом. Там была шкала для регулировки электрического тока, он что-то там покрутил и отошел… Офицер, который сидел за письменным столом, молчал и пристально смотрел на меня. Мне было очень страшно.., я смотрела на дверь, вот-вот она откроется и войдет Николай, и я слышала свой голос; надо, надо терпеть, надо спасти Николая. Тут я почувствовала, как стало колоть пальцы рук, ног, в ушах, глазах, все сильней и сильней, меня стало трясти; я молчала и только смотрела на дверь. Я успела еще увидеть офицера, который снова подошел к этой шкале, меня продолжало трясти… И я больше ничего не помню…

Очнулась я уже в камере, лежала я на полу, лицо и волосы были мокрыми, а вокруг были люди. Я сначала ничего не понимала… Я спросила, где я. И от сильной боли я стала понимать. Я услышала, что кто-то сказал: «Боже, она жива! Она очнулась…» Я пробыла в камере еще несколько дней. В камере жизнь продолжалась, некоторых уводили, а новых пригоняли. Вначале мне было очень плохо, сильно болела голова и вообще все тело. Потихоньку мне становилось легче. Эту женщину, которая плакала, забрали. Но куда? Никто не знал.

Через несколько дней меня опять привели к этому офицеру:

— Ну, теперь ты расскажешь? — Я стояла на своем:

— Я никого не знаю, не надо меня убивать, я ведь никому ничего не сделала плохого. Я просто хочу жить. — Офицер рассмеялся:

— Хочешь жить? Тогда вот здесь распишись, и мы тебя не убьем. — Он придвинул мне лист бумаги. Я смотрела на этот лист, там было напечатано что-то, наверно, на румынском языке. Я сказала, что не могу прочесть. — Тебе и не надо читать. Напиши, что Николай Аврамов прятал тебя у себя дома.

— Я вам уже говорила, что я не знаю никого. И меня никто не прятал!

— Значит, не хочешь? Ну ладно, продолжим…

Ко мне подошел солдат, в руке у него было что-то черное. Он мне завязал глаза, снова посадили на кресло, стало тихо. И вдруг я почувствовала жуткую боль в руках, потом боль полилась к голове, голова стала трястись, на этот раз я уже не в силах была терпеть и стала кричать. Я услышала, как кричал офицер: «Ну, ты скажешь? Или умрешь!» Я продолжала кричать, была жуткая боль, но я сознание не теряла. Потом услышала: «Хватит, выключай…» Я продолжала кричать: «Я больше не могу, Господи, пусть меня скорей застрелят!» Офицер сказал: «Давай, уведи». Повязку с глаз они не сняли.

Меня буквально тащили волоком… Я успела услышать: «Вы видите, она никого не знает, девочке выдержать такое невозможно! Все, она мне больше не нужна, отправьте ее в гетто. Пусть там подыхает… Аврамов чист, он его оклеветал, он чистый, хороший сотрудник, таких у нас мало…» Несмотря на то что у меня жутко все болело, я была счастлива, Николай будет жить! Я выдержала. Солдат волочил меня по коридору до самой камеры и толкнул меня на пол. Дверь захлопнулась. Я сознание не теряла, думала о Николае… Он жив, он будет жить! Я даже сначала не чувствовала боли. Ко мне подошли заключенные, все охали, возмущались, некоторые плакали… Говорили: «Боже, ведь нас всех вызывали, но ни над кем так не издевались. Ведь она еще девочка, какая худенькая, измученная…» Один вдруг громко сказал: «Что вы говорите, ведь она еврейка, вы что, не видите, разве они люди? Их надо уничтожить». Все хором сказали: «Неправда. Она не еврейка, она же светлая». Одна женщина стала кричать: «Что вы говорите? Какая разница? У меня очень много друзей-евреев, и я не променяю их на украинцев и русских». Все хором стали кричать. Открылась дверь, и охранник стал кричать, ругаться: «Футуз, паштыля мыты», всех стал бить плеткой. И все ругался матом по-румынски… Все стихло, и он захлопнул дверь.

Прошло какое-то время, подошел ко мне один пожилой мужчина и спросил: «Болит голова?» Я ответила: «У меня все болит…» Он дал мне таблетку и сказал: «Давай, выпей, тебе станет легче». В камере стало тихо, только иногда родственники передавали еду через окошко. Я лежала на полу, свернувшись в комочек. У меня все болело… Открылась дверь, и охранник стал выпускать заключенных в туалет; когда подошла моя очередь, я не смогла встать на ноги. Ноги, руки и все тело болело и горело… Я не смогла встать. Охранник опять выругался, пнул меня ногой и повел другого в туалет. Прошло два дня, как будто меня забыли… Я все лежала на полу, свернувшись в комочек.

Ко мне подходили заключенные, что-то говорили, давали попить, поесть. Но я даже не в силах была двинуться. Я лежала и молчала… На третий день зашел солдат, велел мне встать. Я пыталась, но не могла. Он кричал на меня и все ругался матом («Футуз паштыля мыты; Футуз паштыля ши бесерека мыты»), а я все лежала и молчала… Он ударил меня по голове плеткой и ушел. И так я лежала еще несколько дней, они меня не трогали, мне за это время становилось легче и легче. Я сумела встать. Этот пожилой мужчина два раза в день давал мне таблетки. И очень ласково со мной говорил… Так давно я не слышала таких человеческих слов. Прошло еще несколько дней, я смогла уже двигаться и ходить. Я теперь ждала, когда за мной придут. И вот настал этот день. Зашел солдат, и мы с ним пошли. Вышли на улицу, там нас ждала машина. Мы сели и поехали. Я знала, что он везет меня в гетто. Я ехала и представляла, как в проходной охране, как всегда, когда меня привозили после очередного побега из гетто, меня били.

Я не могла себе представить, как все это выдерживаю. Все думала: это Бог мне помогает! Но я ведь не верила в Бога… Я была пионерка. Но как я до сих пор жива? Зимой я мечтала, что настанет лето и придут наши! А тут становилось уже тепло, уже май месяц. А фашисты, звери в облике человека, не собираются уходить… Господи, когда же их прогонят? Но все же я чувствую, что ктото сильный, большой, добрый мне помогает… Вот так, пока мы ехали, я все думала и в страхе ждала, когда солдат привезет меня в гетто. Машина остановилась. Солдат повел меня, но это было не гетто. Это было какое-то здание. Он меня повел на второй этаж, завел в кабинет, там за письменным столом сидел румынский офицер. Солдат протянул ему бумагу, он ее прочитал, что-то сказал солдату, и он повел меня вниз. Мы вышли во двор, потом спустились в подвальное помещение, прошли длинный коридор, и в конце коридора была дверь. Солдат постучал, дверь открылась, мы вошли. У двери стояла тумбочка и два стула — это место для арестованных. Солдат что-то сказал охране (их было двое) и ушел. Солдат закрыл дверь, жестом показал мне мое место.

Это опять были сараи, только смежные три комнаты. Там также находились заключенные — мужчины и женщины разного возраста, в основном спекулянты и один вор. Среди заключенных только я одна была девочка-еврейка. Меня все спрашивали: «А тебя за что?» Я молчала. Потом спросила, где мы находимся. Женщина рассмеялась: «Что, ты не знаешь? Это шестой район полиции». Позже она сказала: «В эту комнату не заходи…» Румыны сами были жуткие воры: когда гнали этап евреев, то охрана буквально срывала с ушей серьги и с пальцев кольца. Но если им попадались воры, они арестовывали их и жутко избивали. Женщина, которая меня предупредила, чтобы я не входила в другую комнату, рассказала, что там сидит мужчина, который за воровство так избит, что страшно на него смотреть. Все лицо было опухшее, не видно лица, сплошной шрам…

Прошло несколько дней, меня никто не вызывал, и я не могла понять, почему они меня держат в полиции, а не отправляют в гетто. Этот шестой район полиции находился на Молдаванке. Недалеко была улица Градоначальнинская, там жили папины сестра с семьей и брат с семьей, но они тоже погибли. Утром нас выводили во двор для уборки квартир, где жили офицеры полиции, и столовой для солдат. Убирали двор, подъезд, и, как везде в Одессе, были вода и уборная. В обед нас обратно загоняли в подвал. Сначала охрана загоняла нас, а потом сама спускалась вниз и закрывала дверь изнутри. Так как в подвале, где мы сидели, были три смежные комнаты, то арестованные расходились по разным комнатам. Как я уже говорила, у дверей стояла тумбочка и три стула. Во время обеда нашей охране тоже приносили обед. Если после обеда оставалась еда, тот, кто успевал, получал остатки еды охраны. Так продолжалось некоторое время. За это время я успела немного отдохнуть от пыток и побоев.

Я опять стала думать, как мне убежать. Когда нас пригоняли на уборку комнат офицеров, то каждому арестованному давали свой участок работы; кто-то убирал один, а кого-то посылали вдвоем. Дом был трехэтажным, в нем находилось много солдат, а у выхода со двора, пока мы убирались, стояла охрана. И убежать было невозможно. Но когда наступал обед, все румыны уходили в столовую, а нас, как всегда, угоняли в подвал. Когда я убирала двор и подъезд, то видела, что в подъезде была парадная, которая вела на второй этаж. С другой стороны была дверь, но я ее не замечала, она была закрыта. Ворота во двор дома были всегда открыты, но выйти из них было невозможно, так как из этих ворот выходили и в них входили только румыны, и во дворе тоже были румыны. Притом с улицы рядом с воротами была дверь, которая вела в полицию, куда население Одессы приходило по разным своим вопросам, поэтому бежать из полиции было невозможно… Я поняла, что это только мечта. Но мысль о побеге, как всегда, меня не покидала.

И все же настал день, когда в очередной раз меня пригнали убирать двор и подъезд, и дверь, которая была в  подъезде, оказалась открытой. Наступило время обеда; нас, как всегда, повели в подвал, по коридору слева я увидела сараи без дверей. Почему я до сих пор не обращала на них внимания, этого сказать я не могу. И вдруг как молния меня осенила мысль… Я оказалась в сарае, пока охранник стоял наверху… Я стояла, прижавшись к стене сарая, и вся тряслась от страха. Через несколько минут я услышала, как охранник закрыл за собой дверь. О ужас, что я наделала… В голове мелькали мысли: как мне теперь быть? Постучать в камеру? Забьют до смерти. Надо бежать, десять процентов давали надежду на спасение. Господи, Господи! Что делать? Что делать? Я вся тряслась…

Постояв, я решила идти; съежившись, потихоньку добралась до лестницы, все время прислушивалась, очень страшно было выйти во двор, но идти надо… Согнувшись, не дыша, не оглядываясь, перешла через двор в подъезд; казалось, что меня сейчас, сейчас схватят… Но вот уже дверь…

Вошла в коридор, там люди, которые пришли в полицию, каждый по своим вопросам, стоят в очереди к окошечкам. А мне все казалось, что меня сейчас схватят. От страха я тоже встала в очередь; постояв немного, я вместе с людьми вышла на улицу. Вся дрожа от страха, не оглядываясь, я, как могла быстро, пошла от полиции… Шла долго и по тем местам, где меньше было народу. Ноги сильно болели. Недалеко был Дюковский парк. Я зашла и села на скамейку под дерево, вокруг были кустарники. Я старалась быть незамеченной.

В парке было мало народу. Посижу немного, похожу по улицам, потом опять иду в парк. Ночью я сидела в разбитом доме, а днем опять приходила в парк, так прошло несколько дней.

Как-то ко мне подошел мальчик, он был помоложе или ровесник, не знаю. Он спросил: «Что ты здесь сидишь? Я тебя вижу уже второй раз». Я молчала… Он сказал: «Я знаю, почему ты здесь сидишь, но меня не бойся. Подожди, я сейчас принесу тебе поесть. Я своему другу тоже помогал…» Он ушел. Я, конечно, испугалась и тоже ушла из парка. Два дня сидела в разбитом доме, боялась выходить на улицу. Сидеть больше не смогла, опять походила по улицам, купила семечек и пошла в парк. Вдруг я увидела этого мальчика, он подбежал и спросил: «Почему ты меня не дождалась?» Я молчала. «Ты что, немая?» Он протянул мне пакет, сказал: «На, кушай. Я же тебе говорил, ты меня не бойся». Я немного успокоилась, взяла пакет, развернула. Там был хлеб и котлеты. Он мне сказал: «Завтра приходи, я опять принесу кушать». Я все молчала. Он немного еще посидел и ушел. Я снова несколько дней сидела в этом разбитом доме. Мне выходить не хотелось, очень болели ноги, и вообще не было сил ходить. Все себя спрашивала: ну вот я на свободе, ну и что? Какая это свобода? Ну что же мне делать? Мне ведь было положено умереть… Что же мне делать? Господи, Господи, что же мне делать? Мне нигде нет места… А жить очень хочется.

Я снова пошла в парк посидеть на скамейке, народу в парке почти не было. Я даже не заметила, как вдруг передо мной встал тот же мальчик. Он сказал: «Я думал, что тебя больше не увижу. Ты знаешь, я рассказал своей бабушке, она мне сказала, что помочь она тебе пока не может. У меня очень строгий отец. Вот мои родители должны скоро уехать, тогда она разрешила тебя привести». Я первый раз заговорила, сказала: «Спасибо». — «Значит, ты можешь говорить?» Я молчала, что я могла ему сказать? Мы еще немного посидели, вдруг подошла к нам женщина и сказала: «Ты что с ней сидишь?» Он ответил: «А что?» — «Я тебе сейчас покажу, что! А ну вон домой». Мне она сказала: «Ты что, еще в Одессе? Надо же, она еще жива». Мальчик взял меня за руку и сказал: «Бежим». Мы хотели убежать, он она схватила мою руку так крепко, что мне стало очень больно, и потащила меня.

Мальчик спрашивал: «Куда вы ее тащите?» — «Уходи, а то и тебя возьму». Она тащила меня и кричала: «Сейчас ты у меня узнаешь!» Она привела меня к патрулю. Мальчик был рядом. Она, увидев патруля, сказала: «Видишь, жидовка разгуливает еще по Одессе». Патруль схватил меня за руку, подошел еще один румын, и нас обоих с мальчиком повели в шестой район полиции.

Нас привели на второй этаж в кабинет, за письменным столом сидел офицер, рядом стояли еще несколько офицеров, меня подвели к столу, а мальчик остался с патрулем у входа. Офицер с издевкой сказал: «Ты где ее прятал?» Мальчик молчал. «Тебя с ней отправить? Это мы быстро сделаем. Где ты живешь? Надо послать за отцом». Один офицер сказал: «Хорошо», кивнул головой и вышел. Я еле стояла, голова кружилась, я хотела сесть, а офицер отшвырнул стул от меня.

Я почувствовала, что падаю, и прижалась к стулу. На столе стояли бутылки с водой, я попросила попить, он открыл бутылку и медленно свысока стал наливать в стакан. Я еще раз попросила воды, он, смеясь, сказал: «Сейчас, сейчас» — и продолжал лить, пока стакан стал полным. Я протянула руку, а он, смеясь, вылил воду на пол. В это время привели отца, отец высокий, здоровый мужчина, сказал сыну: «Ты что творишь?» — и несколько раз ударил сына по голове. Мальчик молчал. Офицер сказал отцу: «Мы вашего сына отправляем с этой жидовочкой». Тогда отец стал умолять: «Я знаю, я знаю, но прошу, отдайте мне его, уверяю, он свое получит». И несколько раз опять ударил сына по голове. Тогда офицер сказал: «Забирайте, на первый раз я его отпускаю, чтобы больше ты мне не попадался». Мужчина схватил своего сына, и они быстро ушли.

Я осталась стоять у письменного стола… И сказала: «Все, я больше не могу, я сдаюсь… Сил больше нет!.. Уже стало тепло, вся надежда была на лето… Надежда! Наши придут, и это придавало силы, а теперь уже июнь месяц, вы не собираетесь уходить… Все! Единственная просьба — не мучайте меня больше, у меня уже больше нет на это сил. Я ведь никому ничего не сделала плохого. Не мучайте, не мучайте больше меня, пожалуйста. Застрелите меня прямо сейчас здесь. Я больше не могу…»

Офицер, который немного говорил по-русски, сказал: «Не волнуйся, ты, как и все, будешь уничтожена… — и смеется. — А пока…» — и что-то сказал другому офицеру по-румынски. Румын подошел ко мне, я стояла, смотрела на него… Он толкнул меня, я не двигалась. Он со злостью еще раз толкнул меня, я не двигалась. Он со злостью еще раз толкнул и сказал: «Ай, репеде, репеде» — и потащил меня.

Мы оказались в коридоре, мне было страшно… Ведь он сейчас тащит меня в подвал, а там за побег… Я видела, как они расправлялись с тем вором. А со мной? Во-первых, я убежала, во-вторых, ведь охранника тоже, наверно, жестоко наказали, они ведь за провинность никого не жалеют, даже своих…

Я все повторяла: «Расстреляйте меня, но не мучайте, я больше не могу». Я не знала, понял ли он меня. Мы с ним постояли немного в коридоре, потом к нам подошел солдат, и они меня увели к решетке, на решетке висел большой замок, решетка была во всю ширину комнаты, где не было окон и освещения. Свет проникал немного из коридора. Солдат открыл замок, втолкнул меня в эту комнату и опять закрыл за мной решетку. Когда они ушли, я увидела в комнате много людей, мужчин и женщин, они все стояли и молчали, сесть было не на что, была жуткая тишина.

Так я простояла до вечера несколько часов, опять подошел солдат к решетке, открыл замок, велел мне выйти, повел меня по коридору, я шла и думала: сейчас они меня расстреляют, я вся дрожала. Он привел меня к двери, завел в один из кабинетов, в кабинете никого не было. Солдат велел сесть за стол, на столе было много еды. Солдат ушел.

Я, ничего не понимая, дрожала от страха. Так прошло несколько минут, и вдруг из смежной комнаты вышел офицер. Он неплохо говорил по-русски и спросил меня: «Ты что сидишь и почему не ешь?» Я по-прежнему дрожала и молчала.

Он взял стул и подсел к столу: «Ты меня помнишь? Я тебя помню, когда тебя в феврале привели с этапом в школу, и ты говорила, что ты русская и показала документ. Ты думаешь, что я тебе поверил? Я просто тебя пожалел и отпустил. У меня у самого отец румын, а мать русская, но об этом никто не знает. Но по документам я румын, офицер румынской армии. К несчастью, идет война, поэтому я здесь. Теперь, к сожалению, я помочь тебе не могу; я знаю, что ты голодаешь. Поэтому решил тебя накормить». Я слушала его и молчала. Есть я не могла, а он все говорил: «Давай, давай, поешь, ты ведь голодная». Я немного успокоилась и поела.

Прошло какое-то время. Он нажал кнопку, зашел солдат и повел меня обратно. Уходя, я ему сказала: «Спасибо». И опять я оказалась за решеткой. Утром меня отправили в гетто. Подъезжая к гетто, я знала, что опять будут бить, но во дворе стояли коруцы (подводы), на которых сидели евреи, это был очередной этап 10 июня 1942 года.

Меня избили, потом посадили в коруцу и отправили этапом со всеми евреями. Сопровождала нас, как всегда, охрана румын. Потом я узнала, что этот этап был предпоследний. После следующего этапа гетто в Одессе не стало. Аннулировали.

Нас довезли до станции Одесса-товарная. Там нас уже погрузили в товарные вагоны, где мы стояли так тесно, как сельди в бочке. Некоторое время эшелон, набитый людьми, стоял, нам казалось это вечностью. Но пришло время, и поезд тронулся, на этом наши мучения не закончились… 

Страницы 1-21  Предисловие  Оккупация  Лагерь  После освобождения